Этот вопрос крутился в голове Цзян Сюэнин всю ночь. Ответа так и не нашлось. Она не знала, как проходил отбор, поэтому, даже если кого-то подозревала, проверить ничего не могла.

Наутро начали появляться новости о выборе соучениц для принцессы Лэян. Стал известен предварительный список барышень. Как и следовало ожидать, в него вошла Сяо Шу, старшая дочь Чэн-гуна, с которой Шэнь Чжии дружила с детства. Кроме нее, там значились одиннадцать девушек из семей высокопоставленных чиновников и вельмож, известных ученостью и хорошими манерами. Одной из «счастливиц» была Цзян Сюэнин. Она заметила, что в список вошли и те, кого принцесса особо отметила на приеме в усадьбе Цинъюань-бо: барышня Фань, победительница поэтического состязания, и Ю Юэ, взявшая первый приз в конкурсе живописи.

Обнародовали и перечень предметов. В империи Цянь юношей обучали шести искусствам: этикету, музыке, стрельбе из лука, верховой езде, каллиграфии и счету. Девушки из обычных семей в лучшем случае умели читать и в основном брали уроки вышивки, стихосложения и живописи – всего того, без чего вполне можно и обойтись.

Однако Шэнь Чжии была принцессой и сама пожелала учиться, поэтому для нее составили особую программу. Из шести искусств ей собирались преподавать этикет, музыку и каллиграфию, а еще искусство составления ароматов и живопись. Кроме того, поскольку император нежно любил сестру и знал, как ей хотелось слушать лекции в зале Вэньхуа, он приказал подобрать наставников из академии Ханьлинь, чтобы те помогали девушке изучать книги, читать которые было дозволено только мужчинам.

Самое же поразительное – в числе преподавателей оказался не кто иной, как Се Вэй, младший наставник наследного принца. Говорили, что он будет вести два предмета: игру на цине и толкование одной из классических книг – какой именно, пока не сообщалось. Небо свидетель: когда болтушка Лянь-эр поведала Цзян Сюэнин эту новость, хозяйке захотелось разбить себе лоб об стену!

А еще барышням сообщили их распорядок на ближайшее время. Через два дня им следовало прибыть во дворец и провести там от трех до пяти дней, изучая под руководством придворных наставниц правила этикета и основные запреты, чтобы ненароком не навлечь беду. Тех, кто не справится, попросят удалиться. Затем девушек отпустят домой, и лишь спустя несколько дней они приступят к обучению. Жить будут во дворце, который смогут ненадолго покидать раз в девять дней. Обучение займет не меньше полугода – пока девушки не завершат курс, составленный учителями. Одним словом, мечта каждой столичной барышни.

Однако стоило Цзян Сюэнин подумать о жизни во дворце, как голова начинала пухнуть. Указ императора уже вышел, открыто отказаться от участия она не могла, а значит, следовало придумать убедительный предлог. Что, если она окажется бестолковой или недостаточно проявит себя и ее попросят удалиться? Чем не выход?

Цзян Сюэнин приняла решение: отлынивать! Делать все плохо и медленно!

* * *

После полудня Тан-эр и Лянь-эр складывали в комнате вещи для первой поездки хозяйки во дворец. Болтали и что надо бы захватить подарки для знатных барышень, чтобы не ударить в грязь лицом, а потому собирались выйти вечером за покупками.

Цзян Сюэнин сидела у окна с книжкой и при этих словах скривилась.

– Можно подумать, я не на учебу во дворец собираюсь, а в гости к родне.

Лянь-эр надула губы:

– Барышня, раз вы едете во дворец, все должно быть по высшему разряду! Мы-то вас сопровождать не сможем, а какие там служанки в покоях, кто знает? Даже если сейчас не пригодится, потом вдруг понадобится? К тому же вы единственная, чье имя не подавали и кого все равно взяли! Можно во всем проиграть – не беда, главное, пыль в глаза пустить!

У Цзян Сюэнин запульсировала жилка на виске.

«Пора продавать эту девчонку, – подумала она. – Вечно хватает тот чайник, что не кипел!»[75]

Она взяла с блюда кусочек цуката и сунула в рот, лениво листая книгу и не обращая больше внимания на суету служанок. В любом случае оставаться во дворце надолго она не собиралась. Только говорить об этом вслух нельзя: если вдруг узнают, что она нарочно хитрила и изворачивалась, чтобы ее отправили домой, хлопот не оберешься. Чем меньше людей будет знать, тем лучше. Нельзя никого посвящать в свои планы.

Не успела она прочесть и пары страниц, как послышался тихий стук – будто об оконную ставню ударился мелкий камешек. Цзян Сюэнин подняла голову: за окном виднелся пустой, залитый солнцем двор. Только она собралась углубиться в чтение, снова раздался стук, уже об оконную раму. Что-то отскочило и упало прямо на книгу. Это оказался золотистый кедровый орешек с трещинкой в скорлупе. Цзян Сюэнин сжала его пальцами, и он раскрылся. Обжаренный, значит. Она по-прежнему никого не видела, но сразу поняла, кто пришел, и невольно улыбнулась.

– Похоже, от ограды вокруг двора никакого толку. Если отец узнает, что ты опять перелез через стену, будет ворчать.

– Но ведь в этот раз он меня не заметил, верно? – донесся голос Янь Линя откуда-то сверху.

Спустя миг юноша показался среди ветвей дерева, а затем ловко спрыгнул во двор. На нем было темно-синее одеяние, на поясе висел небольшой мешочек. В руке он держал горстку жареных кедровых орешков.

– Разве что ты сама побежишь жаловаться, – сказал Янь Линь, с улыбкой подходя к окну.

За несколько дней, что они не виделись, юноша как будто слегка загорел. На красивом лице появилась почти незаметная ссадина. Внешность она не портила – наоборот, добавляла чертам мужественности, делая облик юноши ярче и привлекательнее.

– Откуда это? – сразу спросила Цзян Сюэнин.

Янь Линь, хоть и не был особенно тщеславен, все же дорожил своей внешностью. Услышав вопрос, он не удержался, коснулся рукой щеки и смущенно откашлялся.

– В военном лагере немного выпили. Я решил померяться силами с подчиненными отца. У кулаков, как известно, глаз нет, вот и получил. Ничего страшного, лекарь сказал: само заживет через пару дней.

В обоих лагерях – в Фэнтае и Тунчжоу – издавна размещались войска, охранявшие столицу. Но с тех пор как двадцать лет назад Пиннань-ван поднял мятеж, а гарнизоны не успели вовремя его подавить, покойный государь учредил Императорскую гвардию, отобрав лучших солдат из двух лагерей для защиты столицы. Шэнь Лан продолжал укреплять охрану города, потому что стал очевидцем тех страшных событий, остро осознавал опасность, которую представляли взбунтовавшиеся главы уделов, и понимал, насколько медленно подходит подмога.

Хотя значение Тунчжоу и Фэнтая неуклонно снижалось, род Юнъи-хоу был одним из немногих знатных домов, в чьих руках еще оставалась военная власть. Ему подчинялся лагерь в Тунчжоу, расположенный чуть дальше от столицы, а более близкий Фэнтай принадлежал Чэн-гуну. Главными же столичными войсками – двадцатью шестью полками Императорской гвардии – ныне распоряжался правитель и Палата военных дел. Янь и Сяо считались самыми могущественными семьями. На первый взгляд их силы были равны, но Чэн-гун все же приходился родней императору по материнской линии и явно пользовался большим доверием. Кто же тайно плетет интриги против Юнъи-хоу?

Цзян Сюэнин посмотрела на Янь Линя и спросила:

– Как тебе Чжоу Иньчжи?

Бросив взгляд на служанок, занятых хлопотами, юноша оперся руками на подоконник, с легкостью на него взобрался и сел: одну ногу свесил наружу, другую согнул в колене. Прихватив с блюда цукат и сунув его в рот, он ответил:

– Интересный человек.

Янь Линь задумался и с некоторым восхищением пояснил:

– Я встретился с ним перед отъездом из столицы. Вел он себя спокойно, без угодливости, держался уверенно. Хорошо разбирается в придворных делах: наверное, оттого, что служит в Тайной страже. Похоже, человек дельный. Но я счел его полезным не только поэтому. Недавно с ним произошла странная история. Ты, вероятно, слышала?

– Сейчас в столице неспокойно, кругом убийцы. Я из дома не выходила, ничего не знаю. Что за история? – полюбопытствовала Цзян Сюэнин.

– У него был отличный конь. Чжоу Иньчжи души в нем не чаял, сам кормил и выгуливал. А так как в городе мест для верховой езды мало, он выезжал в предместья. Недавно, когда сотник трудился на службе, в управу прибежал слуга с вестью, что конь заболел, вот-вот околеет. Чжоу Иньчжи сразу же отпросился у начальства и помчался домой, а когда осмотрел коня, взял и зарезал своим же мечом.

Цзян Сюэнин застыла, а Янь Линь усмехнулся:

– Наутро Чжоу Иньчжи пришел в управу. Начальник ему: «Как там твой конь?» – а он: «Околел. Я сам убил». Начальник удивился, спрашивает почему. Тот ему: «Я растил этого коня больше двух лет, он мне как родной. Увидел, что мучается, и не смог вынести. Решил избавить его от страданий. Отплатил за верность».

Конь Чжоу Иньчжи… Цзян Сюэнин прекрасно знала, что в тот день, когда она приходила к сотнику Тайной стражи, жеребец был здоровым. С чего это он заболел так внезапно и мог околеть? Единственное объяснение – та самая отговорка, которую наспех придумала Цзян Сюэнин для мальчишки, посланного в управу. По ее телу от ног до макушки пробежал холодок. Пальцы дрогнули на странице, и девушка едва не выронила книгу.

А Янь Линь между тем продолжал:

– По словам не рассудишь, правдивы они или нет, но коня он и впрямь зарезал. Этот поступок многое говорит о характере: Чжоу Иньчжи действует решительно и хладнокровно. Император всерьез подумывает передать уголовные дела в руки Тайной стражи, однако Палата наказаний, Высший суд[76] и Главная инспекция[77] резко против. А тут как раз секретарь Палаты наказаний подал на тысячника Чжоу докладную записку, а это ведь повод к открытому противостоянию. Так что государь под давлением критики лишил господина Чжоу чина. Я уже устроил так, чтобы освободившееся место досталось твоему знакомому.

Чжоу Иньчжи был не из тех, кто спускает сокола, не увидев зайца. Хорошо, что Янь Линь не стал медлить.

В прошлой жизни Цзян Сюэнин поначалу не разбиралась в придворных делах, ей были известны только последствия. Как именно развивались события и какие силы боролись между собой, она не знала. Если самой предупредить Янь Линя, еще неизвестно, чем обернется дело: вдруг вместо помощи Юнъи-хоу она навлечет беду на себя. Лучше сделать это через Чжоу Иньчжи. Во-первых, ее имя останется в тени. Во-вторых, секретный агент Тайной стражи, подосланный к семье Янь, чтобы расследовать связи дома с мятежниками, наверняка знает больше и сможет предоставить убедительные доказательства, а значит, к его словам отнесутся всерьез. Пусть несчастья не избежать, но, если подготовиться, хотя бы не повторится трагедия, ведь тогда люди гибли не только от меча, многие скончались по пути в ссылку: одни – от старческой немощи, другие – от нападений разбойников, третьи – от тягот и голода… Среди них был и отец Янь Линя.

Цзян Сюэнин снова почувствовала тяжесть в груди. В прошлой жизни Чжоу Иньчжи выжал из нее все, что мог, в этот раз она сама решила к нему обратиться, однако доверять такому человеку нельзя. Если он без колебаний убил любимого коня, чтобы замести следы, то ради карьеры и выгоды без раздумий обратит меч против самой Цзян Сюэнин.

Поэтому она осторожно заметила:

– Мне кажется, если Чжоу Иньчжи смог спокойно зарезать любимого коня, значит, он человек жестокий.

Янь Линь понял причины ее беспокойства и спокойно ответил:

– Знаю.

Цзян Сюэнин не нашлась что сказать, опустила глаза и принялась чистить кедровые орешки, которые юноша положил на стол у окна. Возясь с мелкими ядрышками, девушка нахмурилась: до чего утомительное занятие! Тогда Янь Линь с улыбкой снял с пояса туго набитый увесистый мешочек:

– Знал, что тебе будет лень. Держи.

Девушка поймала его – внутри лежали золотистые ядрышки. Ценным подарок не назовешь, но, чтобы начистить столько орешков, нужно было потратить немало времени. Цзян Сюэнин представила, как этот юноша, чьи руки привыкли к мечу, терпеливо и аккуратно колет скорлупки, а потом собирает ядрышки в мешочек, чтобы потом вот так запросто бросить ей в руки.

Цзян Сюэнин молчала, и Янь Линь решил, что она недовольна:

– Не любишь орешки?

– Нет, очень люблю, – покачала головой девушка.

– Тогда почему не ешь? – удивился тот.

Она не знала, как объяснить. Вроде орешки – пустяк, а вот забота о ней чересчур велика. Цзян Сюэнин страшило, что она не сможет отплатить тем же.

В окно дул прохладный осенний ветер. Девятый месяц почти подошел к концу, османтус уже отцветал, и его аромат постепенно рассеивался.

Янь Линь долго ждал ответа. Ему почему-то вспомнился странный вопрос, который Цзян Сюэнин задала в их последнюю встречу. Он поднял глаза и увидел служанку со стопкой книг.

– Барышня, будете брать во дворец книги?

Цзян Сюэнин даже не обернулась:

– Нет.

Янь Линь только сейчас вспомнил об отборе во дворец, взял еще один цукат и снова улыбнулся.

– Скоро начнешь учиться вместе с принцессой у самого господина Се. Ты рада?

Радоваться было нечему. Девушка уже открыла рот, собираясь признаться, что во дворец ей совсем не хочется, но увидела, как сияет лицо Янь Линя, уловила в его голосе самодовольные нотки, и в груди всколыхнулось дурное предчувствие.

– Ты всего пару дней, как вернулся, – откуда знаешь последние новости?

Янь Линь многозначительно ей подмигнул, блеснув черными как уголь глазами. Он не скрывал торжества.

– Про то, что принцесса будет выбирать барышень для совместной учебы, я знал давно и попросил, чтобы тебя обязательно взяли. Ты ведь все время твердила, что хочешь увидеть места, где еще не бывала. А дворцом ты всегда интересовалась. Раз выпал такой прекрасный шанс, разве я мог позабыть о тебе? Ну как, хорошо я все устроил?

«Значит, это твоих рук дело?!»

Цзян Сюэнин с трудом удержалась, чтобы не столкнуть паршивца с подоконника. Уголок ее рта дернулся, она натянуто улыбнулась, однако едва не скрипела зубами.

– Отлично! Просто замечательно! Вот уж сюрприз так сюрприз!

По необъяснимой причине у Янь Линя даже кожа на затылке похолодела. Но если Нин-нин довольна, он тоже рад. Поэтому юноша продолжил:

– Пока неясно, какие книги господин Се выберет для занятий, но игра на цине точно войдет в список предметов. Я уже приказал подыскать для тебя хорошие инструменты, есть даже несколько старинных, которым сотни лет. Учитель любит музыку. Если придешь к нему на урок с хорошим цинем, то из уважения к инструменту он отнесется к тебе чуть мягче, хотя учитель он строгий. Сегодня как раз есть время – давай сходим выберем!

Услышав о господине Се, Цзян Сюэнин содрогнулась, а при слове «цинь» и вовсе голова разболелась. Она хотела сказать, что не задержится во дворце, поэтому инструмент ей не нужен, однако Янь Линь оказался неумолим. Вскоре ее насильно усадили в экипаж и повезли выбирать цинь.

* * *

После Праздника двойной девятки минуло четырнадцать дней. Ю Фанъинь в который раз переступила порог торговой лавки. Узнав цену на сырой шелк, она нахмурилась, но искренне и вежливо поблагодарила приказчика, не обращая внимания на его раздраженный взгляд. Уже больше десяти дней она ночами сидела при свете лампы: училась разбираться в бухгалтерских книгах и вести счет. От усталости у нее покраснели глаза. Когда она вышла из лавки, почувствовала даже, что голова кружится, а ноги подкашиваются.

На улице кипела жизнь: в разные стороны сновали прохожие, повозки и всадники. В последние дни за Ю Фанъинь строго следили дома. Если кто-нибудь из сестер, особенно младшая, заметит, что она ускользнула в город, ее снова ждет наказание. Ю Юэ недавно выбрали в соученицы принцессы Лэян, и теперь никто в доме не смел перечить ей. Поэтому Ю Фанъинь подумала, что сегодня стоит вернуться пораньше, тем более что прошлой ночью она спала всего два часа и теперь почти выбилась из сил.

Проходя мимо прилавка, она заметила аккуратно разложенные носовые платки, мешочки для благовоний и образцы узоров для рукоделия. На одном из мешочков красовалась зеленая орхидея – техника вышивки показалась девушке незнакомой. Она остановилась, завороженная изысканной работой, и вспомнила белый пион, который испачкала. Не удержавшись, Ю Фанъинь протянула руку к мешочку, чтобы взять и рассмотреть повнимательнее, но в этот момент прохожий случайно задел ее плечом. Она и так уже едва на ногах держалась, поэтому не устояла, пошатнулась и неосторожно смахнула рукавом носовые платки с мешочками.

Мелкий торговец, чей товар разлетелся по мостовой, закричал:

– Что же это такое, барышня?! Честного человека разорить вздумали?!

– Простите, я хотела посмотреть на мешочек… Я не нарочно… – смутилась Ю Фанъинь.

На улице собралось немало зевак, и девушке стало неловко. Поспешно опустив голову и не переставая извиняться, бедняжка принялась поднимать вещи, пока вокруг шумели, многие перешептывались и показывали на нее пальцем.

В это время Цзян Сюэнин вместе с Янь Линем стояли на втором этаже изящно обставленного заведения под названием «Пристанище под сенью бамбука». Барышня обернулась на звук и сразу увидела среди толпы взволнованную и растерянную девушку. Та потянулась за мешочком на мостовой, но только сбила с прилавка еще больше вещей. Цзян Сюэнин узнала Ю Фанъинь и ощутила в груди легкую боль. Похоже, та ничуть не изменилась: как была неуклюжей растяпой, так и осталась.

Взгляд скользнул по лотку: мешочки для благовоний, носовые платки… Цзян Сюэнин усмехнулась: а на что, собственно, было надеяться? Видно ведь, что девица выросла на женской половине дома, ведению хозяйства не обучена, счетной книги наверняка даже не видела, едва ли умеет писать да к тому же от родных притеснения терпит… Даже если у нее появятся деньги, она в лучшем случае купит немного земли. Разве ей хватит ума и храбрости вложиться в сырой шелк и заняться торговлей? Дерзкая и смелая Ю Фанъинь из прошлой жизни была все-таки единственной и неповторимой.

Янь Линь проследил за взглядом спутницы, узнал побочную дочь из рода Ю, которую Цзян Сюэнин спасла, и нахмурился.

– Что-то случилось?

Цзян Сюэнин опустила ресницы:

– Болезнь можно вылечить, а вот злую судьбу не задобрить. Порой понимаешь, что чуда не будет, но, когда убеждаешься в этом на деле, все равно приходит разочарование…

Янь Линь обернулся и внимательно посмотрел на нее с легкой тревогой в глазах.

Девушка медленно растянула губы в улыбке:

– Ничего не случилось. Так, пустяки.