До субботнего вечера оставалось два дня, и я решила, что не буду сходить с ума от ожидания. Нет, я займусь делом. Например, разберу заказы. Проверю амулеты. Схожу на собрание в Академию, куда меня пригласил Сэм. А потом, ближе к субботе, заберу у Роззи платье и позволю себе немножко поволноваться. Таков был план. И он почти сработал.

Королевская Академия магических наук располагалась в Верхнем городе и занимала целый квартал: три корпуса, соединённых крытыми галереями, обсерватория, библиотека и парк, в котором, по слухам, до сих пор бродили призраки давно почивших профессоров. Я бывала здесь всего пару раз — когда бабушку приглашали читать гостевые лекции, — и каждый раз чувствовала себя немного не в своей тарелке. Слишком много мрамора. Слишком много гербов. Слишком много студентов, которые смотрят на тебя так, будто ты ошиблась дверью.

Сегодня Академия гудела. Выпускники в парадных мантиях сновали туда-сюда, преподаватели с озабоченными лицами несли кипы бумаг, а у главного входа толпились взволнованные родственники. Кто-то приехал в экипаже с гербом, кто-то пришёл пешком, как я. Сэмуэль ждал меня у ворот — без обычной дурашливой улыбки, в отглаженной мантии и причёсанный. Я почти не узнала его.

— Сестрёнка Эм! — он просиял, увидев меня, и я поняла, что это всё-таки он, просто очень старается выглядеть взрослым. — Ты пришла! Я боялся, что ты забудешь!

— Я обещала, — сказала я, поправляя воротник его мантии. Привычка, от которой я, кажется, уже никогда не избавлюсь. — Ну, веди. Что за собрание?

— Выпускное, — он взял меня под руку и повёл к главному входу. — Нам расскажут про распределение, про вакансии, про то, кто куда поедет после выпуска. А контактным лицам — про то, как нас поддерживать и всё такое. Ничего сложного. Просто посидишь, послушаешь, распишешься.

— И ради этого ты меня звал? — я покосилась на него с подозрением. — Собрание, распределение, ведомость? Сэм, ты мне что-то недоговариваешь.

— Ну… — он замялся и почесал затылок. — Ещё там будут объявлять лучших выпускников. И я… в общем, я в списке.

Я остановилась прямо посреди галереи.

— Сэмуэль Вольт. Ты — лучший выпускник?

— Не самый лучший! — тут же замахал он руками. — В списке! В середине списка! Но всё равно в списке! По кафедре теоретической магии. У меня работа по трансформации плетений заняла третье место на факультете. Я не говорил, потому что боялся сглазить.

Я уставилась на него. Тот самый Сэмуэль, который вечно одалживает два серебряных на таверну, забывает шарф в аудиториях и выращивает плотоядные фикусы, — занял третье место на факультете.

— Сэм, — сказала я, и голос предательски дрогнул, — бабушка Эмма гордилась бы тобой. И я горжусь.

Он моргнул. Потом ещё раз. А потом его лицо озарилось такой искренней, такой мальчишеской радостью, что я невольно улыбнулась в ответ.

— Ладно, хватит, — буркнул он, отводя взгляд, но я заметила, как он украдкой шмыгнул носом. — А то расплачусь, а мне ещё речь толкать.

— Ты — и речь?

— Короткую. Очень короткую. Обещаю.

Мы вошли в просторный зал, уже заполненный людьми. Выпускники сидели впереди, родственники — на боковых скамьях. Я заняла место во втором ряду, разглядывая гербы на стенах и дубовые балки под потолком. Пахло старым деревом, книгами и лёгким озоном — где-то неподалёку явно работал магический генератор.

Собрание началось. Пожилой магистр в тёмно-синей мантии говорил что-то про академическую успеваемость, про «светлое будущее магической науки» и про «ответственность выпускников перед короной». Я слушала вполуха, разглядывая зал. Выпускники — человек сорок, не больше. Родственники — родители, дяди, тёти, у некоторых, как у Сэма, просто близкие люди. И стенды на стенах — с фотографиями выпусков прошлых лет.

Я уже хотела отвести взгляд, когда заметила знакомое лицо. Холодные светлые глаза, резкие черты, тяжёлый подбородок. Та самая фотография, которую Марта показывала нам несколько дней назад. Орлан Кросс.

Сердце пропустило удар. Я оглянулась — Сэм сидел ко мне спиной, магистр продолжал говорить, никто не смотрел в мою сторону. Я осторожно встала и подошла к стенду.

Это был стенд выпускников двенадцатилетней давности. Орлан Кросс — в верхнем ряду, с подписью: «Лучший студент кафедры прикладной артефакторики». Рядом с ним — ещё несколько имён, которые мне ни о чём не говорили. Но одно имя я всё-таки нашла. Тобиас Вэлл. Ассистент Марты. Тот, кто пропал.

Их фотографии висели рядом. Два друга? Два сообщника? Или убийца и его первая жертва?

— Госпожа? — раздался голос за спиной, и я вздрогнула. — Вам помочь?

Я обернулась. Рядом стоял молодой человек в мантии Академии — кажется, из младших преподавателей. Рыжеватый, веснушчатый, с табличкой «Архивариус» на груди.

— Я… изучаю историю Академии, — сказала я, надеясь, что голос звучит убедительно. — Эти выпускники… кто-то из них ещё работает здесь?

Архивариус нахмурился, вглядываясь в стенд.

— Орлан Кросс — трагическая история, — сказал он. — Очень талантливый, но погиб в пожаре. Тобиас Вэлл — пропал. А остальные… кто-то уехал, кто-то работает в Верхнем городе. Но если вам нужны подробности, лучше обратиться в архив. Там хранятся личные дела всех выпускников.

— Архив работает? — спросила я, стараясь не выдать волнения.

— По вторникам и четвергам, — кивнул он. — С десяти до четырёх. Приходите, я помогу.

— Спасибо, — я запомнила: вторник, четверг.

Собрание закончилось через полчаса. Сэма вызвали на сцену — он поднялся, чуть споткнувшись о ступеньку, и пробормотал короткую речь, в которой поблагодарил Академию, преподавателей и «одного очень важного человека, который верил в меня, даже когда я был оболтусом». Я сидела с комком в горле и думала о том, что бабушка Эмма, наверное, слышит его оттуда, где она сейчас.

После собрания Сэм подбежал ко мне, сияя:

— Ну как, не опозорился?

— Ты был прекрасен, — честно сказала я.

— Спасибо, что пришла, — он порывисто обнял меня, и на мгновение я почувствовала себя виноватой. В конце концов, он просил меня просто поддержать его. А я, оказывается, ещё и искала улики.

— Ты же знаешь, я всегда прихожу, — сказала я, взъерошив его волосы. — А теперь — беги. У тебя ещё, кажется, какой-то экзамен?

— Точно! — он подпрыгнул. — Побежал! Вечером загляну, если выживу!

И исчез в толпе выпускников.

Я проводила его взглядом и снова посмотрела на стенд. Архив. Вторник. Личные дела Орлана Кросса и Тобиаса Вэлла. Возможно, там мы найдём что-то, что связывает их с браслетами. Или с тем, кем Орлан стал сейчас.

За моей спиной портрет Орлана Кросса смотрел на меня холодными светлыми глазами. И, кажется, улыбался.

--

Следующие два дня пролетели в хлопотах. Я закончила заказы, съездила на рынок, пополнила запасы лаванды и воска, приняла трёх клиентов, зарядила амулеты на витрине. А в пятницу вечером Роззи принесла платье.

Она стояла на коврике, прижимая к груди объёмный свёрток, перевязанный бечёвкой, и сияла так, будто не спала всю ночь — что, подозреваю, было чистой правдой.

— Готово! — объявила она с порога. — Изумрудное! Серебряная вышивка! Открытые плечи! Лирена, ты будешь как королева.

Я подхватила платье и бросилась наверх. Переодевалась с такой осторожностью, будто платье было сделано не из шёлка, а из крыльев бабочки. Когда я застегнула последний крючок, посмотрела в зеркало и замерла.

Из зеркала на меня смотрела Лирена. Не «госпожа Эм», не артефактор в фартуке. А просто Лирена — молодая женщина в потрясающем платье, с блестящими глазами и румянцем на щеках. Плечи были открыты, талия подчёркнута, шёлк струился до самого пола. Серебряная вышивка вспыхивала при каждом движении.

— Ну как? — донёсся снизу голос Роззи.

Я спустилась. Роззи ахнула, прижала руки к груди и замерла.

— Дилт будет мной гордиться, — выдохнула она. — Ты даже красивее, чем я думала. И я думала очень красиво.

— Где-то жмёт? — спросила я, кружась.

— Нигде. Сидит идеально. Снимай, я ещё подошью подол на полпальца, и в субботу — чтобы была самой красивой.

— Обещаю, — я обняла её.

Роззи ушла, унося платье для последней подгонки, а я ещё долго стояла у прилавка и глупо улыбалась.

--

Суббота наступила быстрее, чем я ожидала. Днём Роззи принесла платье — готовое, отглаженное, завёрнутое в тонкую бумагу. Я поблагодарила её, пообещала рассказать всё в подробностях и поднялась наверх готовиться.

Когда я спустилась в лавку, Рас уже ждал у двери. Он стоял спиной ко мне, глядя на закат над Рыночной улицей, и обернулся, услышав мои шаги.

На нём был тёмно-синий камзол — не тот, в котором он ходил на службу, а другой, явно сшитый на заказ, с серебряными пуговицами и тонкой вышивкой по воротнику. Никакого плаща. Никаких перчаток. Волосы всё ещё падали на лоб, но сегодня он даже не пытался их убрать. В руках он держал небольшой букет — не пышные розы, а скромные полевые цветы, перевязанные простой лентой.

— Ты прекрасна, — сказал он, и его голос дрогнул.

Я хотела ответить что-то остроумное, но слова застряли в горле. Поэтому я просто улыбнулась и взяла цветы.

— Спасибо. Ты тоже… очень.

Он усмехнулся.

— Я старался. Готова?

— Готова.

И мы вышли в тёплую летнюю ночь.

Королевский театр сиял сотнями магических огней. У входа толпились аристократы в бархате и драгоценностях, подъезжали экипажи, звучал смех, и где-то в фойе уже настраивали инструменты. Я почувствовала себя немного не в своей тарелке — всё-таки артефактор с Рыночной улицы, а не леди из Верхнего города, — но Рас взял меня под руку, и это прикосновение — уверенное, спокойное — вернуло мне почву под ногами.

— Не волнуйся, — сказал он. — Ты здесь самая красивая.

— Ты мне льстишь.

— Я никогда не льщу. Я главный дознаватель. Моя работа — говорить правду.

Я тихо рассмеялась, и мы вошли.

В фойе было многолюдно. Дамы в платьях с кринолинами, кавалеры в орденах, маги в парадных мантиях с фамильными гербами. Рас держался так, будто всю жизнь провёл в этих стенах, — кивал знакомым, отвечал на приветствия, но ни на шаг не отходил от меня. Я уже начала расслабляться, когда к нам подошла женщина.

Она была из тех, кого замечаешь сразу и навсегда. Высокая, с точеной фигурой в алом платье, которое облегало бёдра и спускалось шлейфом до пола. Чёрные волосы уложены в сложную причёску, на шее — рубиновое колье, которое стоило, наверное, больше, чем вся моя лавка вместе с товаром. От неё пахло дорогими духами — жасмин и что-то пряное, — и она двигалась с той особой грацией, которая бывает только у женщин, никогда в жизни не носивших фартук.

— Расэль! — пропела она, останавливаясь перед нами, и её голос был низким, грудным, словно мёд с горчинкой. — Какая неожиданность! Я думала, ты похоронил себя в своём управлении. А ты, оказывается, ещё способен выбираться в свет.

Рас выпрямился — едва заметно, но я уже научилась читать его язык тела. Это было напряжение.

— Леди Камилла, — произнёс он ровно. — Рад видеть вас в добром здравии.

— О, я более чем в добром, — она улыбнулась, и улыбка эта была красивой, но какой-то слишком осведомлённой. Словно она знала о нём что-то, чего не знала я. — Мы так давно не виделись. Я скучала. Заходи как-нибудь — по старой памяти. У меня теперь новый особняк на улице Лилий, и я как раз подбираю картины для галереи. Ты всегда так тонко чувствовал искусство.

Она говорила это всё, глядя ему прямо в глаза, и её пальцы — длинные, с алым маникюром — чуть коснулись его рукава. Жест интимный, собственнический. А потом она перевела взгляд на меня — впервые за весь разговор. Её глаза скользнули по моему платью (спасибо Роззи, оно выдержало проверку), по лицу, по букетику полевых цветов в моей руке, и она улыбнулась — так, как улыбаются женщины, которые не видят в тебе соперницу, но хотят, чтобы ты это поняла.

— А кто эта милая леди? — спросила она, и слово «милая» прозвучало как «не заслуживающая отдельного упоминания».

Рас помолчал ровно секунду. Потом сказал, спокойно, но с достоинством:

— Это Лирена. Моя близкая подруга.

«Близкая подруга». Я знала, что это самый безопасный ответ — для него, для меня, для расследования. И всё же внутри что-то ёкнуло. Не от обиды — от ощущения, что между нами действительно что-то меняется. Что мы уже не просто «дознаватель и эксперт». Что для него я — та, кого он приводит в театр. Та, с кем он проводит субботний вечер. Та, кому он дарит полевые цветы.

— Вот как, — пропела Камилла, и её улыбка стала ещё слаще. — Что ж, очень приятно. Надеюсь, вы тоже любите театр. Расэль когда-то обожал его. Мы, бывало, проводили здесь каждый вечер — в ложе, разумеется.

— Пьеса вот-вот начнётся, — сказал Рас, беря меня под локоть. — Прошу прощения, леди Камилла. Передавайте привет вашему супругу.

Камилла рассмеялась — низко, бархатно.

— О, я уже вдова, Расэль. Разве ты не слышал? Уже три года как. Но ты всегда был занят — тебе простительно.

Рас ничего не ответил. Он кивнул и увлёк меня за собой, вверх по лестнице, к балкону. И только когда мы оказались в тишине первого яруса, он выдохнул.

— Прости, — сказал он тихо. — Я не ожидал её здесь увидеть.

— Кто она? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Старая знакомая. Из тех, кого не выбираешь, а просто однажды понимаешь, что они есть в твоей жизни. Но это было давно. Очень давно.

Я кивнула, ничего не ответив. Мы прошли на свои места, и свет в зале начал гаснуть.

Пьеса оказалась именно такой, как обещал Рас: про древних магов, проклятия и невозможную любовь. Я смотрела на сцену, но боковым зрением всё время ловила его профиль — как он чуть хмурится в драматических моментах, как улыбается на шутках. В антракте он принёс мне бокал шампанского, и мы стояли у окна, глядя на огни Верхнего города.

— Спасибо, что пригласил меня, — сказала я. — Давно не чувствовала себя… так.

— Как?

— Красивой. Обычной. Не артефактором, не внучкой Эммы. Просто Лиреной.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты всегда была просто Лиреной, — сказал он. — Для меня.

Второй акт я почти не запомнила — мысли путались, и я думала о том, что вечер почти закончился, а мне не хочется, чтобы он заканчивался.

--

После спектакля мы вышли в ночь. Тёплый ветер нёс запах цветущих лип, где-то смеялась компания студентов, переходящих улицу, и город казался вырезанным из бархата и золота. Мы шли не спеша, и Рас рассказывал о том, как в детстве с отцом ходил на премьеры в этот самый театр, а я слушала и думала, что в его голосе сегодня меньше сдержанности, чем обычно. Словно театр что-то растопил в нём.

Когда мы подошли к лавке, я остановилась у двери, перебирая ключи, и вдруг поймала себя на том, что не хочу, чтобы он уходил. Может быть, виной тому было шампанское в антракте. Может быть — изумрудное платье и ощущение, что сегодняшний вечер был слишком хорош, чтобы заканчивать его вот так, на пороге. А может — просто то, как он смотрел на меня весь вечер.

— У меня есть бутылка вина, — сказала я, и голос прозвучал смелее, чем я себя чувствовала. — Красного. Тётя подарила на прошлый Новый год, а я всё не решалась открыть — не с кем было.

Рас посмотрел на меня. Пауза длилась ровно столько, чтобы я успела подумать: «Лирена, что ты делаешь?» — а потом он улыбнулся.

— Я не откажусь, — сказал он. — Если ты действительно хочешь.

— Хочу.

Мы поднялись наверх. Лунный вьюнок тихо позвякивал бутонами на подоконнике, а я зажгла пару свечей и достала из шкафа запылённую бутылку. Рас открыл её сам — у него оказался с собой перочинный нож, — и мы устроились на диване: я подвернула ноги, он сел напротив, и между нами стояли два стакана. Не бокалы — обычные гранёные стаканы, как для чая. Но вино и в них было прекрасным.

Мы говорили о чём-то лёгком — о пьесе, о музыке, о том, как он в детстве боялся кулис, а я в детстве боялась бабушкиного подвала с артефактами. Вино постепенно убывало, а я чувствовала, как тепло разливается по телу, и мысли становятся мягче, и всё кажется проще.

В какой-то момент я заметила, что Рас смотрит на меня. Не как дознаватель. Не как друг. А как мужчина, который весь вечер был рядом и не хотел, чтобы вечер заканчивался.

— Лирена, — сказал он тихо, — я, пожалуй, пойду. Уже поздно.

— Нет, — сказала я быстрее, чем подумала. — То есть… я хотела спросить. Может, ты… останешься? Ещё ненадолго?

Слова вырвались сами. Вино придало храбрости, и я не стала её подавлять.

Рас замер. Его глаза — тёмно-серые, почти грифельные — смотрели на меня с тем самым выражением, которое я уже видела раньше. Сдерживаемое желание, смешанное с осторожностью. Он молчал несколько секунд, а потом спросил:

— Ты уверена?

— Уверена.

Он медленно поставил стакан на стол. Потом протянул руку и коснулся моей щеки — едва ощутимо, подушечками пальцев.

— Тогда я останусь.