Он поставил стакан на стол — медленно, не сводя с меня глаз. Стекло коснулось дерева с глухим, окончательным звуком. Лунный вьюнок на подоконнике замер, перестав звенеть, словно и он затаил дыхание. В комнате стало тихо — так тихо, что я слышала, как кровь стучит в висках.

Он не сказал ни слова. Протянул руку. Я вложила свою ладонь в его, и он притянул меня к себе — медленно, давая время передумать. Я не передумала.

Первый поцелуй был осторожным, почти невесомым — вопрос, который он задавал губами. Я ответила, прижавшись ближе, и вопрос превратился в утверждение. Его руки легли на мою талию, пальцы чуть сжались — собственнически, но не грубо. От этого жеста у меня подогнулись колени.

— Рас, — выдохнула я ему в губы.

Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в мои глаза. Его собственные были почти чёрными — только тонкий светлый ободок вокруг радужки выдавал, насколько он сейчас не спокоен.

— Скажи «нет», и я остановлюсь.

— Я не скажу «нет».

Он выдохнул — коротко, резко, словно всё это время держал дыхание. И снова поцеловал меня, на этот раз глубже, требовательнее, зарываясь пальцами в мои волосы. Шпильки посыпались на пол. Я не заметила, когда он успел их вытащить.

Платье, которое Роззи шила три дня и две ночи, держалось на дюжине крошечных крючков. Пальцы Раса нащупали первый из них — тот, что под левой лопаткой, — и замерли.

— Их тут целая армия, — пробормотал он мне в шею.

— Роззи знает своё дело.

— Я запомню. И поблагодарю её. Позже.

Он расстёгивал крючки один за другим — медленнее, чем мог бы, потому что каждый расстёгнутый крючок сопровождался поцелуем. В ложбинку между лопаток. В выступивший позвонок. В то место на шее, где бился пульс — слишком быстро, слишком громко. Я чувствовала, как изумрудный шёлк сползает с плеч, как прохладный ночной воздух касается обнажённой кожи, и как его губы, наоборот, обжигают.

Когда платье наконец упало к моим ногам, он отступил на шаг. Всего на один. Но этого хватило, чтобы я почувствовала себя выставленной напоказ — и одновременно желанной так, как никогда в жизни.

— Лирена, — произнёс он, и моё имя в его устах прозвучало как молитва. — Ты…

— Не говори ничего, — перебила я. — Просто иди сюда.

Он подчинился.

Я не помню, как мы добрались до кровати. Помню только, что его руки были везде — на моей талии, на бёдрах, на груди, — а мои пальцы путались в завязках его рубашки, пока он не помог мне, просто стянув её через голову. Камзол остался где-то на полу. Штаны — тоже. Осталась только кожа к коже — горячая, влажная, нетерпеливая.

Он опустился на колени перед кроватью, увлекая меня за собой, и его губы прошли дорожку от моей ключицы до пупка. Я вцепилась пальцами в его плечи, чувствуя, как перекатываются мышцы под моими ладонями. Татуировка — охранная вязь, оплетающая его левую руку и уходящая на грудь, — была чуть теплее остальной кожи, и когда я коснулась её губами, он вздрогнул.

— Это чувствительно, — предупредил он хрипло.

— Я заметила.

Я провела языком по линии татуировки — от запястья до локтевого сгиба, — и он застонал. Низко, глухо, запрокинув голову. Я никогда не думала, что мужской стон может быть таким красивым. Таким правильным.

— Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он, подхватывая меня и опрокидывая на простыни.

— Это взаимно.

Он навис надо мной — широкоплечий, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу, — и на мгновение замер, давая мне возможность рассмотреть его. Я провела ладонями по его груди, чувствуя, как быстро бьётся сердце под рёбрами. Моё собственное билось так же.

— Ты уверена? — спросил он в последний раз.

Вместо ответа я обхватила его бёдра ногами и притянула к себе.

Первый толчок был медленным, почти осторожным — он давал мне время привыкнуть. Второй — глубже. Третий — на грани боли и наслаждения, от которого я вскрикнула и впилась ногтями в его спину. Он замер, но я мотнула головой:

— Не останавливайся.

И он не остановился.

Ритм нарастал. Мои тихие стоны становились громче, его дыхание — тяжелее. Мы двигались как одно целое, и где-то на границе сознания я подумала, что никогда не чувствовала ничего подобного. Что всё, что было до него, было лишь репетицией. А это — настоящее. Живое. Наше.

— Лирена, — его голос сорвался, когда он почувствовал, как я сжимаюсь вокруг него. — Я сейчас…

— Я тоже, — выдохнула я, и это было последним, что я успела сказать до того, как мир разлетелся на тысячу осколков и собрался заново.

Он рухнул рядом, тяжело дыша, и притянул меня к себе. Я уткнулась носом в его плечо — влажное, горячее, пахнущее сандалом и чем-то звериным, что появляется только в такие минуты. Его пальцы лениво перебирали мои волосы. Мои — рисовали круги на его груди, обводя татуировку.

— Это было… — начал он и осёкся.

— Не подбирай слова, — попросила я. — Просто лежи.

Он усмехнулся.

— Я хотел сказать «потрясающе». Но «просто лежи» тоже подходит.

Мы замолчали. Тишина была плотной, уютной, как старое одеяло. За окном стрекотали сверчки. Вьюнок наконец-то тихо звякнул бутоном — словно выдохнул.

— У меня давно никого не было, — сказала я тихо. — Очень давно. Я, наверное…

— Ты всё сделала правильно, — перебил он, и в его голосе была та самая убеждённость, с которой он говорил на допросах. — Всё было правильно, Лирена.

— Даже когда я заехала тебе локтем в ребро?

Он тихо рассмеялся.

— Это было моё любимое мгновение.

Я приподнялась на локте и посмотрела на него. В лунном свете, падающем из окна, он был похож на картину: расслабленное лицо, прикрытые глаза, размётанные по подушке волосы. Я наклонилась и поцеловала его — нежно, почти целомудренно. Совсем не так, как несколько минут назад.

— Останься, — прошептала я.

— Я никуда не ухожу.

Я устроилась у него под боком, и сон накатил быстро — тёплый, глубокий, без сновидений. Лунный вьюнок за окном мерно покачивал бутонами, отсчитывая ритм ночи. Метёлка в лавке молчала. И всё было так, как должно быть.

--

Проснулась я от того, что лунный вьюнок на подоконнике тихо, но настойчиво звенел бутонами — его любимый способ сообщить, что солнце уже встало и пора бы полить его, пока он не устроил забастовку. Я приоткрыла глаза и тут же зажмурилась: слишком ярко. Слишком много света. Слишком много всего.

Потому что рядом со мной, на моей подушке, спиной ко мне, спал Рас.

Я замерла. Дышать сразу стало труднее — и не потому, что в комнате было душно, а потому что воспоминания вчерашнего вечера нахлынули все разом и с такой отчётливостью, что я покраснела до корней волос. Театр. Камилла. Возвращение домой. Вино. Моё собственное, абсолютно нетрезвое: «Может, ты останешься?» И то, что было потом: его руки, его губы, его тело — и то, как мы двигались вместе, неуклюже и совершенно правильно.

Одеяло сползло с его плеча, открывая татуировку — охранную вязь, которая начиналась на запястье, поднималась по предплечью и исчезала под краем простыни. В утреннем свете она казалась почти серебряной. Я смотрела на него и думала о том, что ещё вчера утром мы были просто дознавателем и экспертом. А сегодня…

Рас пошевелился. Я замерла, притворившись спящей, но было поздно — он повернулся на спину, и наши взгляды встретились. Его глаза были сонными, но уже цепкими — он всегда просыпался быстро, я это уже знала.

— Доброе утро, — сказал он хрипло. Голос был ниже, чем обычно, — тем самым утренним голосом, который бывает у людей, ещё не до конца вернувшихся из сна.

— Доброе, — отозвалась я, натягивая одеяло до подбородка. Глупый жест, учитывая, что он видел меня без одеяла всю ночь. Но ничего не могла с собой поделать.

Он заметил это движение и усмехнулся уголком губ:

— Ты прячешься?

— Немного, — призналась я.

— От меня?

— От ситуации. От того, что я вчера сказала. От того, что теперь всё изменилось.

Он помолчал, перекатился на бок и подпёр голову рукой. Теперь мы лежали лицом к лицу, и расстояние между нами было — один вдох.

— Лирена, — сказал он серьёзно, — я не хочу, чтобы ты жалела. Если ты хочешь сделать вид, что ничего не было, — я пойму. Я уйду, и мы будем работать дальше, как работали.

— А если я не хочу делать вид? — спросила я тихо.

— Тогда я останусь. И мы будем работать дальше. Но уже по-другому.

Я смотрела на него и думала: вот он, Расэль Арден, главный дознаватель Магического порядка, самый завидный холостяк столицы, лежит в моей постели, на моей подушке, и говорит мне, что готов уйти, если я попрошу. И при этом в его глазах — надежда, которую он даже не пытается скрыть.

— Останься, — сказала я. — Хотя бы на завтрак.

Он медленно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня теплело в груди. Только теперь это тепло было не просто искрой, а целым пожаром.

— Завтрак — это серьёзно, — заметил он.

— Очень серьёзно. У меня есть остатки пирога и кофе. И я даже готова сварить его сама.

— Нет, — он сел на кровати и потянулся. Мышцы на его спине перекатились, и я на секунду забыла, о чём мы говорили. — Кофе варю я. Ты вчера пила вино. Тебе нужен отдых.

— Я выпила два бокала!

— И этого хватило, чтобы ты предложила мне остаться. Так что кофе варю я. Где банка?

— В шкафу над плитой. Синяя крышка.

Он кивнул, поднялся — совершенно не стесняясь своей наготы, — и я, краснея, отвела глаза. Но тут же поймала себя на том, что смотрю снова. На его спину, на татуировку, на то, как он двигается — уверенно, по-хозяйски, но без наглости. Просто как человек, которому комфортно в этом пространстве. В моём пространстве.

Через несколько минут на кухоньке уже пахло кофе. Я накинула халат и вышла — и замерла в дверях. Рас стоял у плиты в штанах Дилта, которые так и остались у меня после случая с лаком, и в моём фартуке. Надетом на голое тело. Фартук был ему маловат, и от этого картина была ещё более захватывающей.

— Ты в фартуке, — сказала я.

— Я нашёл его в шкафу.

— На тебе мой фартук.

— Ты сказала — кофе в банке с синей крышкой, — он обернулся через плечо. — Логично было предположить, что готовкой занимаюсь я. А готовить без фартука — негигиенично.

— И поэтому ты надел только фартук?

— У тебя тут жарко, — он усмехнулся, и я вдруг поняла, что он флиртует. Расэль Арден стоит на моей кухне в моём фартуке и флиртует со мной. Мир определённо сошёл с ума.

Я подошла к нему и обняла со спины, прижавшись щекой к его лопатке. Он замер на секунду, а потом накрыл мои руки своими — тёплыми, всё ещё пахнущими кофе.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— За что?

— За то, что остался. За то, что не ушёл сразу. За то, что варишь кофе. За всё.

Он развернулся в моих руках и притянул меня ближе.

— Это ты меня поблагодари, когда попробуешь кофе. Я варю его по особому рецепту.

— Какому?

— Фамильному. Ардены варят кофе с корицей и каплей кардамона.

— Звучит как признание в любви, — сказала я, улыбаясь.

Он наклонился и поцеловал меня — медленно, тягуче, словно у нас впереди была целая вечность.

— Возможно, так и есть, — прошептал он в мои губы.

Завтрак прошёл удивительно по-домашнему. Кофе действительно оказался с корицей и кардамоном — и он был лучшим кофе в моей жизни. Мы сидели за моим крошечным столом, делили остатки Роззиного пирога и болтали о пустяках. Он рассказывал о том, как в детстве пытался сам сварить кофе и устроил на кухне Арден-холла такой дым, что отец вызвал пожарных магов. Я хохотала до слёз и думала, что никогда не видела его таким — открытым, домашним, настоящим.

А потом, когда кофе был допит, а пирог — доеден, мы оба как-то разом замолчали. Потому что оба знали: пора возвращаться к делу.

— Архив Академии работает по вторникам и четвергам, — сказала я первой. — Завтра — вторник. Если мы хотим найти личные дела Орлана и Тобиаса, это наш шанс.

— Я договорюсь о допуске, — кивнул Рас. — Моя должность даёт право на доступ к академическим архивам. Но лучше идти вдвоём: ты знаешь, что искать.

— И ещё, — я помедлила. — Вчера, до театра, я говорила с Ричи. Она обошла своих клиенток — тех, что заказывали артефакты в последние месяцы. Одна из них упомянула, что её подруга, вдова из Верхнего города, недавно получила в подарок кольцо. Очень красивое, с камнем. И у неё начались мигрени.

Рас выпрямился, и я увидела, как в нём просыпается дознаватель. Фартук и кофе остались в прошлом — теперь передо мной был главный дознаватель Магического порядка.

— Кольцо? Не браслет?

— Кольцо. Но симптомы те же. Если это Орлан, он мог сменить форму артефакта — чтобы мы не нашли его по описанию.

— Имя вдовы?

— Пока нет. Ричи обещала узнать сегодня. Если подтвердится — мы успеем снять артефакт до того, как он начнёт вытягивать жизнь всерьёз.

— Тогда ты к Ричи, я — в управление за допуском в архив, — сказал Рас, поднимаясь из-за стола. — И вечером… я зайду?

Он произнёс это с вопросительной интонацией, но в глазах была надежда. И что-то ещё — кажется, страх, что я отвечу «нет».

— Заходи, — я улыбнулась. — Я приготовлю нормальный ужин. Без пирога. Ну, почти.

— Договорились.

Он наклонился и коснулся губами моего лба — легко, почти невесомо, — и от этого прикосновения у меня внутри всё перевернулось сильнее, чем от всех вчерашних поцелуев. Может быть, потому что именно так касаются тех, кого хотят видеть рядом каждый день. А не только в постели.

Когда он ушёл, я ещё долго сидела у окна, глядя на просыпающуюся Рыночную улицу. Солнце уже поднялось над крышами, торговцы раскладывали товар, где-то звенел смех, пахло свежим хлебом. Всё было как всегда — и в то же время совершенно по-новому.