Я стояла внизу, у прилавка, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. Щёки горели так, что я всерьёз подумывала приложить к ним холодную банку с лаком — благо одна банка у нас ещё осталась. Та, что уцелела.

В голове была каша. Обрывки мыслей метались, как перепуганные светлячки: «он голый», «он в моей спальне», «он видел, как я смотрела», «он не выглядел смущённым», «он сказал спасибо», «ох боги, какая у него спина», «Лирена, прекрати немедленно».

Я не прекращала.

Метёлка в углу чихнула синими искрами — на этот раз с таким откровенным ехидством, что я погрозила ей пальцем.

— Ты, — сказала я, — вообще молчи. Ты метёлка. Твоё дело — подметать. А не комментировать.

Она чихнула снова.

Сверху донёсся звук шагов — спокойных, размеренных. Я замерла. Шаги приблизились к лестнице, и через несколько секунд Рас спустился в лавку. Одетый в рубашку и штаны Дилта. Рубашка была ему чуть широковата в плечах, а штаны — коротковаты, открывая щиколотки. Его собственная одежда, перепачканная лаком, лежала свёртком в руке.

Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него. И наступила тишина — та самая, которая красноречивее любых слов.

— Спасибо, — сказал он наконец. Голос был ровным, но в нём проскальзывало что-то новое. Не деловое. Не официальное. — За одежду. И за… душ.

— Пожалуйста, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно.

Получилось не очень.

Он помолчал, перекладывая свёрток с одеждой из руки в руку.

— Я завтра зайду. Верну вещи Дилта.

— Да, — сказала я. — Завтра. Конечно.

Он кивнул и направился к двери. Уже взялся за ручку, но остановился и обернулся через плечо. Я успела заметить, как на его губах мелькнула та самая усмешка — короткая, тёплая, от которой у меня всегда что-то переворачивалось внутри.

— Лирена.

— Что?

— В следующий раз, когда банка с лаком упадёт, — скажите мне. Я поймаю.

И вышел, прежде чем я успела придумать достойный ответ.

Я стояла и смотрела на закрытую дверь. Сердце всё ещё колотилось. В висках стучало. Перед глазами — спина, плечи, татуировка, уходящая под простыню. И эта фраза: «В следующий раз скажите мне. Я поймаю».

Метёлка в углу чихнула. На этот раз искры были золотистыми.

— Даже не начинай, — сказала я ей.

Она чихнула снова.

Весь оставшийся день я провела как в тумане. Доделала заказы на автопилоте: руки помнили, что делать, а мысли витали где-то на втором этаже. Пару раз я ловила себя на том, что смотрю на лестницу. Пару раз — на стул для клиентов, где ещё утром сидел Рас, закатав рукава и аккуратно вставляя кристаллы в заготовки.

Один раз я поймала себя на том, что улыбаюсь.

— Прекрати, — сказала я себе вслух. — Ничего не случилось. Он принял душ. Ты забыла полотенце. Он пошутил про банку. Всё.

Метёлка промолчала, но я чувствовала её скепсис всей своей артефакторской душой.

Вечером я закрыла лавку пораньше, поднялась наверх, заварила мяту и попыталась читать. Буквы расплывались. Я думала о том, как он стоял у окна, спиной ко мне, и как капли воды стекали по его позвоночнику.

Я тряхнула головой и отложила книгу. Спать. Завтра будет новый день, и я снова стану просто экспертом, а он — просто дознавателем. Никаких забытых полотенец. Никаких взглядов.

Я почти поверила в это, прежде чем заснуть.

Утром меня разбудил стук в дверь. Я вскочила, накинула халат и сбежала вниз. Сердце колотилось. Я одёрнула себя: «Это, наверное, Роззи с пирогом. Или Кёртис с новостями. Или клиент. Успокойся».

За дверью стоял Рас. В своём обычном плаще. С папкой под мышкой. Без следов лака. Свежий, собранный, с тем самым взглядом, который я теперь знала слишком хорошо.

— Доброе утро, Лирена, — сказал он.

И всё. Никакого намёка на вчерашнее. Никакой неловкости. Только лёгкая тень усмешки в уголках губ.

— Доброе утро, — ответила я, пропуская его внутрь. — Чай?

— С удовольствием. И у меня новости.

Мы сели за прилавок — я с одной стороны, он с другой, как и в прежние дни. Только теперь между нами лежала не только папка с бумагами, но и что-то ещё. Что-то, чего мы оба решили пока не называть.

— Я разослал фотографию Орлана по участкам, — начал Рас, раскладывая листы. — И поднял старые дела Тобиаса Вэлла, ассистента Марты. Того, что пропал.

— И?

— И нашёл кое-что любопытное, — он достал из папки лист с печатью. — Тобиас Вэлл не просто пропал. За два дня до исчезновения он взял в банке крупную сумму. Все свои сбережения. А потом исчез. Ни тела, ни следов.

— Думаете, он жив?

— Думаю, он либо прятался, либо ему помогли исчезнуть. И я почти уверен, что Орлан Кросс и Тобиас Вэлл связаны. Возможно, Тобиас стал первой жертвой. Возможно — сообщником.

Я взяла лист и пробежала глазами по строчкам. Сумма действительно была крупной. Не на побег — на новую жизнь.

— Мы должны найти его, — сказала я. — Или хотя бы понять, жив ли он.

— Согласен, — Рас откинулся на спинку стула. — Но это потребует времени. И поездки в архивы Академии. Кёртис уже занимается этим.

Мы помолчали. Тишина была уже не такой напряжённой, как вчера, но всё ещё наполненной.

Рас вдруг выпрямился и посмотрел на меня как-то иначе — словно собирался с мыслями.

— Лирена, я хотел вас поблагодарить, — сказал он. — За вчерашнее. За одежду и за то, что позволили воспользоваться вашим душем. Это было… неожиданно, но я очень ценю.

— Не за что, — я улыбнулась. — Надеюсь, лак полностью отмылся.

— Почти, — он усмехнулся. — Пахнуть мятой я теперь буду ещё неделю, но это, пожалуй, к лучшему.

Я тихо рассмеялась. Он тоже улыбнулся — не той короткой усмешкой, которую я привыкла видеть, а настоящей, открытой улыбкой, от которой у меня внутри всё потеплело.

— И ещё кое-что, — он чуть помедлил, и я заметила, как его пальцы коснулись внутреннего кармана плаща. — У меня как раз есть два билета. На представление в Королевском театре. В эти выходные. Я хотел бы пригласить вас. Если вы, конечно, не заняты.

Я замерла. В Королевский театр? Тот самый, куда ходят аристократы из Верхнего города, где ложи обиты бархатом, а в фойе подают шампанское?

— Вы приглашаете меня в театр? — переспросила я, всё ещё не веря.

— Да. Там дают какую-то новую пьесу — что-то про древних магов и проклятия. Мне показалось, вам будет интересно. И… — он на секунду отвёл взгляд, — мне хотелось бы провести с вами вечер. Не как с экспертом. Как с вами.

Я почувствовала, как щёки заливает краской — но на этот раз не от смущения, а от радости. Чистой, неожиданной, захлёстывающей.

— Я с удовольствием, — сказала я, и голос прозвучал теплее, чем я планировала. — Давно не была в театре.

— Правда? — он просиял. — Отлично. Тогда в субботу, в семь. Я зайду за вами.

— Договорились.

Мы сидели и смотрели друг на друга, и на губах у нас обоих блуждали совершенно глупые, совершенно счастливые улыбки. Я вдруг поймала себя на том, что думаю: «Он пригласил меня в театр. Не как эксперта. Как меня».

— Значит, в субботу, — повторила я, всё ещё улыбаясь.

— В субботу, — подтвердил он, и его глаза сияли тем самым светом, который я теперь знала слишком хорошо.

Когда он ушёл, я ещё долго сидела за прилавком, глупо улыбаясь и глядя в стену. Метёлка в углу чихнула синими искрами — на этот раз, готова поклясться, одобрительно.

— Знаю, — сказала я ей. — Сама в шоке.

Она чихнула снова.

--

Следующее утро началось с паники. Не с метёлки, не с записки на коврике, не с Кёртиса, который врывается с новостями. А с моего шкафа.

Я стояла перед распахнутыми дверцами и мрачно разглядывала содержимое. Три рабочих платья. Два фартука. Одно «приличное» — то самое, в котором я хожу на Рыночную площадь по праздникам. И ни одного, подходящего для Королевского театра.

— Катастрофа, — сказала я вслух.

Метёлка в углу промолчала, но я чувствовала её скепсис. Ей-то что, она метёлка. У неё нет проблем с гардеробом.

Я перебрала платья ещё раз, с надеждой, что из шкафа волшебным образом появится что-то элегантное, тёмно-синее, с открытыми плечами и, может быть, серебряной вышивкой. Ничего не появилось. Только старая герань на подоконнике сочувственно покачивала листьями.

— Роззи, — осенило меня.

Роззи была швеёй. И не просто швеёй — лучшей швеёй на всей Рыночной улице. Если кто-то и мог сшить мне платье за несколько дней, то только она. Я схватила фартук, накинула его поверх домашнего платья и вылетела за дверь.

В лавке Роззи пахло тканью, мелом и свежей выпечкой — Дилт, видимо, только что принёс жене завтрак. Сама Роззи сидела за рабочим столом, склонившись над отрезом тёмно-зелёного бархата, и что-то тихо напевала. Увидев меня, она просияла.

— Лирена, душенька! Ты как раз вовремя! Я тут подумала — может, тебе к новому сезону что-нибудь сшить? А то ты всё в одном и том же ходишь, а женщина должна…

— Роззи, — перебила я, всё ещё запыхавшись. — Мне нужно платье.

— Платье? — она отложила бархат и уставилась на меня с живейшим интересом. — Какое платье? Для чего? Лирена, ты куда-то собралась?

Я помялась, но поняла, что врать бесполезно. Роззи всё равно всё узнает — если не от меня, то от Ричи, а если не от Ричи, то от вселенной, которая явно была на стороне сплетен.

— В театр, — сказала я. — В Королевский театр. В субботу.

Роззи ахнула и прижала руки к груди.

— В Королевский? С кем? Неужели с тем самым дознавателем? Тем высоким, который…

— С ним, — подтвердила я, чувствуя, как щёки теплеют. — Но это не свидание! То есть… это свидание, но… В общем, мне не в чем идти.

Роззи уже вскочила, схватила сантиметровую ленту и энергично развернула меня спиной к себе.

— Стой ровно. Руки в стороны. Не дыши — хотя нет, дыши, ты мне живая нужна. Значит, Королевский театр, с дознавателем. Так-так-так… Цвет? Тёмно-синий? Или, может, бордовый? Хотя нет, с твоими глазами — только изумрудный. У меня как раз есть отрез шёлка — приберегала для особого случая, и вот он, особый случай!

— Роззи, я не могу взять твой особый шёлк, — запротестовала я.

— Ещё как можешь! — отрезала она, уже прикладывая ленту к моей талии. — Я его три года хранила, не зная зачем. А теперь знаю. Талия у тебя — загляденье. Плечи открытые сделаем? Или скромные? Хотя нет, для Королевского — только открытые. И вышивку серебром. Никаких кружев, кружева — это для дебютанток, а ты у нас женщина взрослая, красивая, и дознаватель твой пусть смотрит и понимает, кого он в театр повёл.

Я стояла, раскинув руки, и чувствовала, как на губах расползается улыбка. Роззи продолжала щебетать, измеряя всё подряд — талию, бёдра, длину от плеча до щиколотки, обхват запястья, — и я вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую себя не просто «госпожой Эм», артефактором и внучкой бабушки Эммы. А просто Лиреной. Которая идёт в театр. С мужчиной, который ей нравится.

— К субботе успеем? — спросила я, когда Роззи наконец отпустила меня и принялась делать пометки в блокноте.

— Успеем, — уверенно кивнула она. — Сегодня раскрой, завтра примерка, послезавтра финальная подгонка. В субботу утром будешь с платьем. И даже если мне придётся не спать ночь, ты будешь самой красивой женщиной в этом театре. Обещаю.

Я обняла её — порывисто, неожиданно для самой себя — и прошептала «спасибо».

— Не за что, — Роззи похлопала меня по спине. — Ты нам с Дилтом как дочка. А дочка должна быть красивой. Особенно когда идёт с дознавателем. Кстати, он в каком цвете будет?

— Понятия не имею, — честно призналась я.

— Тогда универсальный изумрудный, — решила Роззи. — Иди, не мешай мне кроить.

Я вышла из лавки Роззи в приподнятом настроении. Солнце уже поднялось над Рыночной улицей, торговцы раскладывали товар, где-то звенел смех, пахло свежим хлебом и специями. Всё было обычным — и одновременно новым. Словно кто-то протёр запылённое стекло, и мир засиял ярче.

Я как раз повернула к своей лавке, размышляя о том, успею ли до обеда закончить последний заказ, когда чья-то рука осторожно коснулась моего плеча.

— Лирена!

Я обернулась. Передо мной стоял Сэмуэль — взъерошенный, запыхавшийся, с мятой мантией Академии и встревоженным лицом. Он явно бежал.

— Сэм? Что случилось? Ты опять задолжал?

— Нет! — выпалил он, переводя дыхание. — То есть… не в этот раз. Мне нужно тебя попросить. Очень серьёзно.

Я нахмурилась. Сэмуэль Вольт редко говорил «серьёзно». Даже когда был при смерти голоден, он и то шутил.

— Говори.

— В Академии собрание, — сказал он, всё ещё тяжело дыша. — Для выпускников и их… ну, в общем, для тех, кто указан как ближайшее контактное лицо. У меня нет никого. Ну, ты знаешь. Сирота, пансионат, всё такое. А в графе «контактное лицо в случае необходимости» я написал тебя. Ещё когда поступал. Понимаешь… больше было некого.

Он замолчал и посмотрел на меня — без обычного дурашливого блеска в глазах, а как-то иначе. Беззащитно. Словно ему всё ещё десять, он только что сбежал из пансионата и не знает, куда идти.

— И когда это собрание? — спросила я мягко.

— Послезавтра. В полдень. Я понимаю, что у тебя дела, и лавка, и расследование, и всё такое. Но если ты сможешь… это займёт не больше часа. Просто посидеть, послушать, расписаться в ведомости. Мне очень нужно.

Он выглядел таким искренним, таким взволнованным, что у меня сжалось сердце. Я вспомнила, как бабушка приводила его — замёрзшего, голодного, с разбитым носом, — и отогревала чаем. Вспомнила, как он рос у нас на глазах. Вспомнила, что в его документах действительно значится моё имя — он попросил об этом ещё на первом курсе, и я тогда расписалась не глядя, потому что ну какой от этого может быть вред?

— Конечно, я приду, — сказала я. — Послезавтра в полдень. Запиши адрес.

— Серьёзно? — его лицо озарилось такой радостью, что я невольно улыбнулась. — Ты лучшая! Сестрёнка Эм, ты просто святая! Я когда-нибудь на тебе женюсь!

— Только через мой труп, — привычно отозвалась я. — А теперь беги в Академию. И попробуй на этот раз не задолжать в таверне до собрания.

— Обещаю! — крикнул он уже через плечо, исчезая за углом.

Я проводила его взглядом и медленно направилась к лавке. Собрание в Академии. Интересно, кто ещё там будет? Может быть, бывшие преподаватели Марты. Может быть, те, кто помнил Орлана Кросса.