Утро началось с того, что метёлка у двери чихнула синими искрами ещё до того, как я успела спуститься в лавку. Обычно это означало одно: на пороге что-то лежит. И это «что-то» мне вряд ли понравится.

Я накинула халат и, ещё толком не проснувшись, спустилась по винтовой лестнице. Лавка встретила меня тишиной и тусклым утренним светом, пробивающимся сквозь витрину. За стеклом уже сновали ранние торговцы, но на Рыночной улице было ещё относительно тихо — тот редкий час, когда даже зеленщик не орёт, а только лениво раскладывает товар.

На коврике у двери лежал сложенный листок бумаги, придавленный маленьким камнем. Я наклонилась, подняла его и узнала почерк ещё до того, как прочитала первую строчку: чёткий, почти канцелярский. Рас.

«Лирена,

Вынужден уехать в Арден-холл на пару дней. Семейные дела, которые нельзя отложить. Если не вернусь раньше — пришлю Кёртиса. Он в курсе расследования, можете на него положиться. Дневник Инары и записку „Твоего друга“ пока держите у себя.

Возвращаюсь при первой возможности.

Рас.»

Я перечитала записку дважды. Потом ещё раз. «Семейные дела, которые нельзя отложить». Интересно, у главы рода Арденов вообще бывают дела, которые можно отложить?

— Ну вот, — сказала я вслух, обращаясь к метёлке. — Твой любимый дознаватель уехал. Теперь придётся самой развлекаться.

Метёлка промолчала, но я заметила, что искры на её прутьях сегодня были какого-то бледного, почти грустного оттенка. Или мне просто показалось.

Я вздохнула и оглядела лавку. Если ближайшие пару дней я буду предоставлена самой себе, то глупо сидеть и ждать. У любого артефактора есть золотое правило: когда жизнь подбрасывает неопределённость — займи руки. А у меня как раз скопилось столько дел, что хватило бы на неделю вперёд.

Первым пунктом шёл фасад. Вывеска «Неспокойные артефакты от Эм» хоть и была мне дорога как память о бабушке, но краска на ней облупилась ещё в позапрошлом году, а деревянные буквы потрескались так, что слово «неспокойные» читалось скорее как «неспо… йные». Я давно собиралась освежить фасад, и сегодняшний день, когда никаких мёртвых домов и дознавателей на горизонте, подходил для этого идеально.

Я оделась, перекусила остатками Роззиного пирога и отправилась в лавку красок на соседней улице.

Лавка господина Тиббла пахла скипидаром, лаком и чем-то ещё — кажется, самим временем. Старик Тиббл держал её уже лет сорок и знал о красках всё, что только можно знать.

— Госпожа Эм! — просиял он, увидев меня. — Давненько вы ко мне не заглядывали! Опять вывеску подновлять?

— Она самая, — я кивнула. — Мне бы краску для дерева, синюю и белую. И лак заодно.

— Синяя и белая — это мы мигом, — он засуетился среди полок. — А лак берите матовый, глянцевый на солнце бликует, клиентов слепит.

Через полчаса я вышла из лавки с увесистым свёртком и чувством, что день начинается правильно. Дома я переоделась в старый рабочий фартук, который не жалко было испачкать, вытащила стремянку и принялась за работу.

Красить вывеску на высоте, балансируя на верхней ступеньке, было тем ещё развлечением. Я как раз докрашивала букву «М», когда снизу раздался голос:

— Госпожа Эм, вы там не упадёте?

Я опустила кисть и посмотрела вниз. У стремянки стояла пожилая дама в элегантной шляпке с вуалью — из тех клиенток, что приходят с Верхнего города и всегда выглядят так, будто случайно забрели не в тот район.

— Не упаду, — заверила я. — Я на этой стремянке уже четыре года стою. Она меня знает.

— Это хорошо, — дама поправила шляпку. — Мне сказали, вы чините артефакты. У меня есть кулон — бабушкин, фамильный. Он перестал работать, а я без него как без рук. Вы не посмотрите?

Я спустилась, вытерла руки о фартук и приняла из её рук изящный золотой кулон с бледно-розовым камнем. Камень был тусклым, а цепочка — холодной, слишком холодной для обычного металла.

— Он защитный? — спросила я.

— От дурного глаза, — подтвердила дама. — Но последние полгода я чувствую себя… беззащитной. Может, он просто выдохся?

Я прикрыла глаза, прислушалась. Кулон не был сломан — он был истощён. Кто-то очень активно пытался навредить его хозяйке, и артефакт работал на износ. Ещё пара месяцев — и он бы просто рассыпался.

— Я перезаряжу, — сказала я, открывая глаза. — Но советую также сменить круг общения. Ваш кулон слишком старался.

Дама побледнела, потом понимающе кивнула. Мы договорились о цене, и она ушла, унося с собой не только кулон, но и пищу для размышлений. А я вернулась к вывеске.

К вечеру буквы сияли свежей синевой, а слово «неспокойные» наконец-то читалось целиком. Я отошла на пару шагов, полюбовалась работой и решила, что бабушка бы одобрила.

Остаток дня прошёл в привычной суете: ещё пара клиентов — один с амулетом, который фонил так, что пришлось надеть перчатки, второй с заказом на артефакт для отпугивания мышей. Проверка витрины, подзарядка кристаллов. Я даже успела пересадить лунный вьюнок в горшок побольше — он разросся так, что старый уже трещал по швам.

К тому моменту, когда я закрыла лавку и поднялась наверх, в голове было приятно пусто. Никаких мёртвых домов, никаких «Твоих друзей», никаких загадочных дознавателей. Только я, чайник и книжка, которую я уже полгода не могла дочитать.

Я заснула быстрее, чем ожидала, и — что удивительно — без снов.

--

Утро следующего дня началось с Ричи.

Я едва успела спуститься в лавку и зажечь первые свечи, когда дверь распахнулась и на пороге возникла моя подруга. Сегодня она была без обычного бумажного пакета с выпечкой, зато с решительным выражением лица и в рабочем фартуке, который выглядел так, будто его надели впервые в жизни.

— У меня выходной, — объявила она с порога. — И я решила, что ты не будешь одна возиться с ремонтом. Чем помочь?

— Для начала — закрой дверь, сквозит, — я улыбнулась. — А потом можешь подержать банку с лаком. Я собиралась покрыть вывеску вторым слоем.

Ричи с готовностью скинула лёгкий плащ и закатала рукава. Мы провели за работой пару часов, и к полудню вывеска сияла, а фартук Ричи приобрёл несколько новых синих пятен, которые она гордо объявила «боевыми шрамами».

— Кстати, — сказала она, когда мы наконец уселись передохнуть с кружками чая, — а где твой дознаватель? Я думала, он теперь постоянно тут. Второй день не вижу.

— Уехал, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Записку прислал. Семейные дела в Арден-холле, на пару дней.

— Семейные дела? — Ричи прищурилась. — Какие, интересно? Ты не спросила?

— Мне показалось, что в записке не было приглашения к расспросам, — я хмыкнула. — Но он обещал прислать друга. Кёртиса Бринстона. Своего заместителя. Чтобы помог с архивами, пока его нет.

Ричи, уже поднёсшая кружку к губам, вдруг замерла.

— Кёртис Бринстон? — переспросила она. — Погоди-ка… Я где-то уже слышала это имя.

— Он заместитель главного дознавателя, — подсказала я. — Рас говорил, они вместе начинали службу.

— Да нет, я не про службу, — она нахмурилась, а потом вдруг хлопнула себя по колену. — Вспомнила! «Поедатель сердец»! Точно! Мне про него Ли́нна рассказывала — ну, знаешь, портниха, которая шьёт для Верхнего города. Так вот, она говорила, что этот Кёртис Бринстон — тот ещё ходок. В каждом районе по запасной невесте. И что ни одна приличная девушка не должна…

— Ричи, — перебила я, — ты сама говорила, что нельзя верить слухам.

— Слухам — нельзя, — согласилась она. — Но Ли́нна знает всё про всех. Если она говорит, что он «поедатель сердец», значит, как минимум три сердца он уже съел.

Я покачала головой, пряча улыбку.

— Ну вот и проверим. Если Рас не вернётся раньше, Кёртис, наверное, заглянет сегодня или завтра.

— Пусть только попробует меня очаровать, — Ричи воинственно вздёрнула подбородок. — Я ему не какая-нибудь барышня из Верхнего города. Я с Рыночной улицы. У меня иммунитет к чарам.

— Конечно-конечно, — я допила чай и поднялась. — А теперь давай заканчивать с вывеской, пока лак не засох.

Мы как раз убирали инструменты, когда дверной колокольчик звякнул, и в лавку вошёл мужчина. Я подняла голову и первое, что заметила — он был без плаща. Вместо мрачного серо-синего одеяния, которое я привыкла видеть на дознавателях, на нём был тёмно-зелёный камзол, расстёгнутый на верхнюю пуговицу, и светлая рубашка с небрежно закатанными рукавами. Среднего роста, коренастый, с аккуратной бородой и глазами, которые смеялись даже тогда, когда лицо оставалось серьёзным.

— Добрый день, — произнёс он, и голос у него оказался на удивление приятный — глубокий, но без той сдержанной хрипотцы, что была у Раса. — Госпожа Лирена? Я Кёртис Бринстон. Рас просил передать, что задерживается в Арден-холле ещё на день, и прислал меня на подмогу. Надеюсь, я не помешал?

— Нет-нет, проходите, — я отложила тряпку и вытерла руки. — Рас предупреждал, что вы можете зайти. Это Ричи, моя подруга. Ричи, это Кёртис.

Ричи окинула гостя оценивающим взглядом — тем самым, каким она обычно меряла потенциальных кавалеров: от ботинок до кончиков волос.

— А, тот самый Кёртис, — протянула она тоном, который не предвещал ничего хорошего. — «Поедатель сердец» собственной персоной. Наслышана.

Кёртис, к моему удивлению, не смутился. Он широко улыбнулся — и улыбка у него оказалась действительно обезоруживающая, открытая, с ямочкой на левой щеке.

— «Поедатель сердец»? — переспросил он с искренним интересом. — Надо же. А мне казалось, я всего лишь скромный заместитель главного дознавателя. Приятно знать, что обо мне ходят такие лестные слухи.

— Я бы не назвала их лестными, — парировала Ричи, скрещивая руки на груди. — Скорее, предупреждающими.

— Предупреждения — это тоже комплимент, — он подмигнул ей и повернулся ко мне. — Рас сказал, у вас есть записи бабушки. Я хорошо разбираю архивы. Если позволите — готов помочь.

— Я как раз собиралась их поднять, — я кивнула в сторону лестницы. — Они наверху, в бабушкином сундуке. Но предупреждаю: их много. Бабушка вела записи всю жизнь.

— Значит, работы хватит на всех, — он бросил взгляд на Ричи. — Вы с нами? Или предпочитаете наблюдать за «поедателем сердец» с безопасного расстояния?

Ричи фыркнула, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на азарт.

— Я останусь. Кто-то же должен проследить, чтобы вы не съели сердце Лирены заодно с бабушкиными записями.

— Увы, — Кёртис картинно вздохнул, — сегодня я на диете. Только архивы.

Я рассмеялась и первой поднялась по лестнице. Через минуту мы втроём уже сидели вокруг моего крошечного стола, заваленного пожелтевшими папками, тетрадями и отдельными листками, исписанными бабушкиным почерком.

Бабушка Эмма вела записи хаотично. Рецепты зелий соседствовали с философскими заметками о природе магии, а зарисовки артефактов — с хозяйственными списками. Я перебирала листы, и сердце сжималось от каждого знакомого слова.

— Так, — Кёртис раскрыл ближайшую папку. — Давайте разделимся. Я возьму переписку с клиентами. Ричи — если не боитесь испачкать руки в вековой пыли — можете просмотреть общие записи. Лирена — вы лучше всех знаете бабушкин почерк, вам — дневники.

— А почему это я должна копаться в пыли? — вскинулась Ричи.

— Потому что у вас самые красивые глаза, и ради них я готов уступить вам самое интересное, — не моргнув глазом ответил Кёртис.

Ричи открыла рот, закрыла и, к моему изумлению, слегка покраснела. Но тут же взяла себя в руки:

— Знаете, Бринстон, ваши комплименты, может, и работают на барышнях из Верхнего города, но я выросла на Рыночной улице. Меня на мякине не проведёшь.

— А я и не пытаюсь проводить, — он снова улыбнулся той самой ямочкой. — Я искренен. Это мой главный недостаток.

— У вас их, судя по слухам, целый список, — буркнула Ричи, но папку взяла.

Я спрятала улыбку и углубилась в бабушкины дневники.

Час проходил за часом. За окном солнце перевалило за полдень и начало клониться к закату. На столе выросла гора пустых чашек, а Ричи несколько раз порывалась сдаться, но каждый раз, когда Кёртис бросал на неё весёлый взгляд и говорил что-то вроде «я знал, что вы справитесь», возвращалась к работе с удвоенным усердием. Искры между ними летели такие, что я всерьёз опасалась за сохранность бумаг.

— Ага! — вдруг воскликнул Кёртис, и мы с Ричи одновременно подняли головы. — Кажется, кое-что есть. Вот, смотрите.

Он протянул мне пожелтевшее письмо. Бабушкин почерк — торопливый, но узнаваемый.

«Дорогая Марта,

Ты спрашивала о технике плетения. Посылаю тебе схему „Эмминой косички“ — только никому не показывай, это наш семейный секрет. Если будут спрашивать — говори, что я тебя не учила. Шучу. Но не совсем.

Твоя Эмма».

— Марта, — прошептала я. — Имя какое-то знакомое. Кажется, бабушка упоминала её… но очень давно. Надо проверить, кому адресовано письмо. Может, Марта была одной из её учениц?

— Или клиенткой, — добавил Кёртис. — Судя по тексту, Эмма ей доверяла. Достаточно, чтобы делиться техникой.

— А ещё достаточно, чтобы потом об этом пожалеть, — тихо сказала Ричи, и я с ней мысленно согласилась.

Мы продолжили поиски, но солнце уже садилось, а мы так и не нашли больше ни одного упоминания Марты. Зато нашли счета за браслеты, заметки о прошлых заказах и даже рисунок метёлки — оказывается, бабушка зачаровывала её в три этапа и очень гордилась результатом.

Когда часы на каминной полке пробили восемь, Кёртис поднялся и потянулся.

— Пожалуй, на сегодня хватит. Я завтра снова могу зайти. Разузнаю пока насчёт Марты — может, в городских архивах что-то найдётся.

— Да, спасибо, — я встала, провожая его. — Вы очень помогли.

— Это моя работа, — он улыбнулся и повернулся к Ричи. — А вам, госпожа Ричи, отдельное спасибо. Вы делаете пыльные архивы почти приятными. Почти — потому что пыль всё-таки ужасная.

— Я запомню это на случай, если вы снова попытаетесь меня очаровать, — отрезала Ричи, но без обычной резкости.

— О, я обязательно попытаюсь, — пообещал Кёртис и, коротко поклонившись, исчез за дверью.

В лавке повисла тишина. Потом Ричи шумно выдохнула и рухнула на стул для клиентов.

— Он невыносим, — заявила она. — Совершенно невыносим.

— Угу, — я спрятала улыбку, собирая бумаги. — И ты ему ни капельки не поддалась. Я заметила.

— Лирена!

— Что? Я просто констатирую факты. Как ты любишь.

Ричи хотела возразить, но вместо этого неожиданно рассмеялась.

— Ладно, признаю: он забавный. Но это ничего не меняет. «Поедатель сердец» — он и в Эрлейме «поедатель сердец».

— Может быть, он просто ещё не встретил ту, которая не даст ему это сердце съесть, — предположила я.

Ричи посмотрела на меня долгим взглядом, но ничего не ответила.

Когда она ушла, я ещё долго сидела над бабушкиными записями. Имя «Марта» вертелось в голове, как недопетая мелодия. Кто она? Почему бабушка ей доверяла? И главное — связана ли она с тем, кто сейчас подделывает «Эммину косичку»?