Верхний город встретил нас тишиной.

Я редко бывала в этом районе Эрлейма — разве что по особым заказам, когда клиент не желал спускаться на Рыночную улицу и требовал, чтобы артефактор явился лично. Здесь не кричали торговцы, не гремели ставнями, не пахло горячей выпечкой и кожей из соседней сапожной мастерской. Вместо этого — ровные мостовые, аккуратные палисадники и особняки, глядящие на улицу чистыми окнами, за которыми явно жили люди, не привыкшие себе в чём-либо отказывать.

Дом Инары Колль стоял чуть в стороне от основной линии, спрятанный за разросшимся кустом жасмина. Небольшой, двухэтажный, с мансардным окном, которое смотрело на улицу, как подбитый глаз. Видно было, что за домом когда-то ухаживали: краска на ставнях ещё не облупилась, а кованая калитка, хоть и запертая, висела ровно. Но поверх всего лежал тот особый налёт запустения, который появляется только там, где долго никто не живёт.

Рас достал ключ — тяжёлый, с гербовой печатью Магического порядка на бородке — и отпер калитку. Та открылась без скрипа.

— Дом опечатали после смерти хозяйки, — пояснил он, пропуская меня вперёд. — Но опись имущества не проводили — некому наследовать. Так что внутри всё должно быть так, как оставила Инара.

— Или так, как оставил тот, кто забрал артефакт после её смерти, — добавила я, переступая порог.

Внутри пахло пылью, сухими травами и чем-то ещё — сладковатым, почти приторным, как застоявшийся запах увядших цветов. Я сразу насторожилась: такие запахи редко появляются в домах просто так. Либо работала магия, либо здесь что-то умирало очень, очень медленно.

Прихожая была небольшой, но уютной: вешалка с одиноким плащом, маленькое зеркало в резной раме, под ним — столик, на котором сиротливо стояла пустая ваза. Я провела пальцем по краю столешницы — слой пыли в палец толщиной, а под ним — след, словно кто-то недавно провёл рукой, но не стёр до конца.

— Рас, — позвала я тихо. — Здесь кто-то был. Недавно.

Он мгновенно оказался рядом, взгляд стал жёстким.

— Вы уверены?

— Пыль потревожена. Видите — вот здесь, у вазы? След свежий. Может, неделя, может, две. Но точно не четыре месяца.

Мы переглянулись и, не сговариваясь, двинулись дальше.

Гостиная встретила нас тем же запахом сладковатого увядания и полумраком — тяжёлые шторы были задёрнуты, и только узкая полоска света пробивалась в щель, разрезая комнату надвое. Я огляделась. Диван с вышитыми подушками, камин с горкой золы, книжный шкаф, заставленный томиками в потёртых переплётах. На журнальном столике — чашка с остатками чего-то, давно превратившегося в серую плесень. И ни одного цветка. При том что запах увядания стоял такой, будто где-то гнил целый букет.

— Чувствуете? — спросила я, останавливаясь посреди комнаты.

— Запах, — кивнул Рас. — Сладкий. Как похоронные лилии.

— Это магия, — я прикрыла глаза и потянулась своим даром, как бабушка учила: не смотреть, а слушать. И дом отозвался.

Сначала — тишиной, плотной и вязкой, как вата. А потом я услышала: слабый, почти на грани слышимости, ритмичный гул. Так гудит вытягивающее заклинание, оставленное без присмотра. Оно работало месяцами, и даже после смерти жертвы не затихло до конца — просто ушло в стены, в половицы, в сам воздух.

— Здесь что-то осталось, — прошептала я, не открывая глаз. — Не артефакт. След. Отголосок. Он… наверху. В спальне или в кабинете.

Рас двинулся к лестнице первым, и я пошла за ним, стараясь ступать бесшумно. Лестница скрипнула под его весом — один раз, второй, — и снова тишина.

Спальня Инары оказалась небольшой, с окном в сад и кроватью, застеленной выцветшим покрывалом. Прикроватный столик, лампа с оплывшим огарком, пустой графин. И — на подоконнике — маленькая шкатулка.

Я взяла её в руки. Простая деревянная коробочка с выцветшей бархатной обивкой внутри. В ней когда-то лежало украшение — на бархате осталась вмятина, повторяющая изгиб браслета. И запах — тот самый, сладкий, как увядающие лилии, — шёл именно отсюда.

— Браслет хранили здесь, — сказала я тихо. — Инара, наверное, снимала его на ночь. А потом кто-то забрал. После смерти.

Рас подошёл ближе и заглянул в шкатулку через моё плечо. Я почувствовала тепло его тела совсем рядом — он стоял непозволительно близко для простого напарника по расследованию. Но отстраняться не хотелось.

— Идём дальше, — сказала я, заставляя себя вернуться к делу. — Нужно найти хоть что-то с именем.

Кабинет Инары оказался ещё меньше спальни — крошечная комната с письменным столом у окна. Здесь было светлее: шторы кто-то задёрнул не до конца, и на столешницу падала полоса закатного солнца. Я сразу заметила дневник — тонкий, в тканевой обложке, с закладкой-ленточкой, свисающей с последних страниц. Он лежал на столе так, будто хозяйка только что вышла и вот-вот вернётся.

Я раскрыла его. Почерк Инары был округлым, женственным, с завитушками на заглавных буквах. Она писала о погоде, о чайной лавке, которую мечтала открыть, о подругах, о том, что наконец-то чувствует себя живой. Последние записи становились короче, строчки — неровнее.

А потом из дневника выпал сложенный листок.

Я подхватила его, не давая упасть на пол, и развернула. Это был не вложенный разворот — отдельный лист, вырванный откуда-то, с неровным краем. Бумага пожелтела, но рисунок на ней был чётким: «Эммина косичка». Скопированная небрежно, с ошибками в трёх петлях из пяти. Словно кто-то тренировался — и спрятал листок между страниц дневника.

— Рас, — позвала я, и голос дрогнул. — Посмотрите.

Он склонился над столом рядом со мной.

— Тот же узор, что на браслете леди Тиль, — сказал он тихо. — Только грязнее. Как черновик.

— Это не Инара рисовала, — я сравнила листок с дневниковой страницей. — Видите? Здесь — её рука, плавная, женственная. А здесь — чёткие, злые штрихи. Кто-то сидел за её столом, рисовал на вырванном листе и спрятал его в её дневник. Может быть, при ней. Может быть, она сама дала ему дневник посмотреть, не зная, что он прячет внутри.

— Тот, кому она доверяла, — медленно проговорил Рас. — «Твой друг».

Мы переглянулись, и в его глазах я увидела то же, что чувствовала сама: холодок от того, насколько близко этот человек подобрался к своим жертвам. Он не просто дарил им артефакты. Он сидел у них дома, пил с ними чай, листал их дневники. И при этом методично убивал.

Я аккуратно сложила листок и убрала обратно в дневник, а дневник — в сумку.

— Это нужно сохранить. И проверить на магические отпечатки. Если он держал карандаш голыми руками, мог остаться след.

Остаток часа мы провели, методично обшаривая остальные комнаты, но ничего важнее дневника не нашли. Только в гостиной, засунутый между диванными подушками, обнаружился сложенный листок бумаги. Не письмо — короткая записка, написанная аккуратным, почти детским почерком.

«Дорогая Инара, я знаю, что тебе сейчас непросто. Пусть это маленькое украшение напоминает тебе: ты сильнее, чем думаешь. Носи его, и жизнь обязательно наладится. Твой друг.»

Подписи не было. Но почерк — резкий, угловатый, с сильным нажимом — был тем же, что и на выпавшем листке.

— Вот мы и познакомились поближе, — сказал Рас мрачно. — «Твой друг». Без имени, но с очень узнаваемым почерком.

— И доступом в дом, — добавила я. — Инара впускала его сама. Оставляла с дневником в кабинете. Он был своим.

Мы вышли из дома, когда солнце уже клонилось к закату. Жасминовый куст отбрасывал длинную тень, пахло пылью и увяданием — но теперь этот запах оставался за спиной, а впереди, на Рыночной улице, меня ждали живые люди и живые заботы.

— Что дальше? — спросила я, когда Рас запирал калитку.

— Дальше — архивы вашей бабушки, как и договаривались, — он убрал ключ во внутренний карман. — Но сначала я отведу вас домой. Вы устали.

— Я в порядке.

— Я вижу. Но всё равно отведу.

И я не стала спорить. Потому что после мёртвого дома, после сладкого запаха и чужого почерка в дневнике хотелось, чтобы рядом кто-то был. Хотя бы до порога лавки.

Мы шли через Верхний город молча, и только когда впереди показались торговые ряды, я задала вопрос, который вертелся на языке с самого начала:

— Рас, почему вы этим занимаетесь? Не официальным расследованием, а вот этим — частным, опасным, без поддержки начальства. Вы главный дознаватель. Вы рискуете всем.

Он помолчал. Потом ответил, глядя куда-то вперёд, на зажигающиеся фонари Рыночной:

— Потому что я однажды уже закрыл глаза. Давно, в начале службы. Решил, что дело не стоит внимания. Женщина жаловалась на головные боли, целители сказали — переутомление. Я мог проверить. Не проверил. Она умерла через месяц. Я до сих пор не знаю, был ли это артефакт или просто болезнь. Но я поклялся, что больше никогда не оставлю такое без внимания.

— И поэтому вы пошли против своих же коллег? — спросила я тихо.

— И поэтому я пришёл к вам, — он наконец повернулся ко мне, и в сумерках его лицо было почти мягким. — Потому что вы — единственная, кто чувствует то же, что и я. Ответственность за мёртвых.

Я не нашлась с ответом. Мы как раз подошли к лавке, и я остановилась у двери, перебирая ключи. Рас ждал, не уходя.

— Завтра с утра? — спросила я. — С архивами?

— С утра, — подтвердил он. — Вы не против, если я приду не один? Со мной будет мой друг и заместитель, Кёртис Бринстон. Мы вместе начинали службу, он отлично разбирает старые документы. И умеет молчать, когда это нужно.

— Кёртис Бринстон? — переспросила я. — Вы о нём не рассказывали.

— Не было повода. Но для архивной работы он подходит лучше меня.

Я кивнула:

— Приводите. Если ваш заместитель так же хорошо работает с документами, как вы со ставнями, — мы за день переберём все бабушкины записи.

Рас чуть улыбнулся:

— Тогда до завтра, Лирена.

Я отперла дверь и шагнула внутрь — и замерла на пороге.

В лавке горели свечи, хотя я точно помнила, что не зажигала их перед уходом. А на стуле для клиентов, вальяжно закинув ногу на ногу, сидела Ричи. В руках она держала газету, и вид у неё был такой, будто она ждала меня по меньшей мере час и за это время успела мысленно выиграть все споры, которые мы когда-либо вели.

— Ну наконец-то! — воскликнула она, подскакивая. — Я уж думала, ты решила заночевать в этом своём мёртвом доме. Или того хуже — в гостях у кое-кого! — она выразительно покосилась на дверь, за которой только что скрылся Рас, и многозначительно поиграла бровями.

— Ричи, ты как сюда попала? — я сняла сумку и повесила на крючок. — У меня вообще-то замок.

— У тебя запасной ключ под ковриком. Об этом знает вся Рыночная улица, включая бродячих котов. Я пришла тебя дожидаться с новостями и, надо сказать, не зря!

Она взмахнула газетой, как флагом. Я успела заметить, что это «Столичный вестник» — издание, которое обычно читают те, кто хочет знать, кто на ком женился, кто кому проиграл состояние в карты и какой маг устроил фейерверк над Верхним городом на прошлой неделе.

— Ричи, я устала, у меня в сумке дневник мёртвой женщины и записка вероятного убийцы. Если ты хочешь обсудить светские сплетни…

— О, я хочу обсудить не просто светские сплетни! — она торжествующе развернула газету и ткнула пальцем в разворот. — Я хочу обсудить, почему твой «просто дознаватель» красуется в списке «Самых завидных женихов столицы»!

Я замерла, не донеся чайник до плиты.

— Что?

— Читай! — Ричи сунула газету мне под нос.

Я опустила взгляд. Разворот и правда был посвящён ежегодному рейтингу — с портретами, гербами и краткими биографиями. На третьей позиции, между каким-то лордом-судовладельцем и племянником королевского казначея, красовался он. Портрет был сделан явно пару лет назад — Рас был моложе, без тени усталости под глазами, но с тем же твёрдым взглядом, который я уже успела выучить.

Под портретом — подпись:

«Расэль Арден, глава рода Арденов, главный дознаватель Магического порядка Его Величества. Наследник фамильного поместья Арден-холл, кавалер ордена Серебряного Пера за раскрытие заговора Трёх Башен, обладатель почётного жезла за двадцать раскрытых дел особой важности. Холост. В беседе с нашим корреспондентом заявил, что не ищет невесту, однако мы знаем: самый опасный холостяк столицы — это всего лишь вопрос времени».

Я перечитала дважды. Глава рода Арденов. Кавалер ордена. Двадцать раскрытых дел особой важности. «Самый опасный холостяк столицы».

— «Просто Рас», значит, — прокомментировала Ричи с видом победительницы. — «Без званий и титулов». Ну-ну.

— Он не врал, — сказала я, всё ещё глядя в газету. — Просто не всё рассказал.

— Конечно, не всё! Зачем мужчине рассказывать, что он глава рода и кавалер ордена, если можно скромно чинить ставни и говорить «мне хотелось помочь»? — Ричи расхохоталась. — Лирена, да он тебя охмуряет! Причём делает это так элегантно, что я даже не могу злиться. Я могу только восхищаться!

Я опустила газету и уставилась в стену. Расэль Арден. Глава рода. Кавалер ордена Серебряного Пера. И он чинил мне ставень.

— Знаешь, — медленно проговорила я, — я думала, что хуже уже быть не может. Что я и так влезла в опасное расследование. А теперь оказывается, что меня ещё и сфотографируют для «Столичного вестника», если кто-то увидит нас вместе.

— О, не переживай! — Ричи отмахнулась. — Ты в их рейтинг не попадёшь, ты же не аристократка. Но вот то, что он не афиширует своё имя, — это тебе на руку. Меньше конкуренток.

— Ричи!

— Что? Я серьёзно. Он скрывал имя не потому, что не доверяет тебе, а потому что не хочет, чтобы ты смотрела на него как на «главу рода Арденов». Он хочет, чтобы ты смотрела на него как на просто Раса. Который чинит ставни. И это, знаешь ли, очень мило.

Я вздохнула и наконец поставила чайник.

— Спасибо за новости. Теперь я знаю, что в моём расследовании участвует самый завидный жених столицы. Буду иметь в виду.

— Вот и правильно! — Ричи поднялась, явно довольная произведённым эффектом. — А газетку я тебе оставлю. Вдруг захочешь вырезать портрет и повесить над кассой.

— Ричи, клянусь, если ты ещё раз…

Но она уже выпорхнула за дверь, оставив меня наедине с газетой, чайником и мыслями, которые метались по голове, как стая перепуганных светлячков.

Я ещё раз взглянула на портрет. Расэль Арден. Глава рода. «Холост».

— Ну и ну, — пробормотала я вслух, и метёлка в углу тихо чихнула синими искрами — на этот раз, готова поклясться, с оттенком ехидства