Утро после его ухода выдалось хлопотным — и это было к лучшему. Когда руки заняты, голова меньше думает о том, что произошло ночью. А думать было о чём. Его руки. Его губы. Его голос, когда он произносил моё имя так, будто оно было единственным словом, которое он знал. Я стояла у прилавка, пыталась зарядить простой защитный амулет, а перед глазами всё ещё была картинка: Рас в моём фартуке, варящий кофе с корицей. Это зрелище, кажется, впечаталось в меня навсегда.

— Соберись, — сказала я вслух. — У тебя сегодня дел на три жизни вперёд.

Метёлка в углу чихнула синими искрами — соглашаясь или, наоборот, напоминая, что дел действительно много, а я стою и мечтаю.

Первым пунктом в моём мысленном списке значилась половица. Та самая, что скрипела последние две недели прямо у двери в подсобку. Каждый раз, когда я наступала на неё, клиенты вздрагивали, а лунный вьюнок обиженно замолкал на полчаса. Я отложила амулет, закатала рукава и вооружилась молотком, гвоздями и банкой лака — на этот раз обычного, не магического, так что обливаться им было не страшно.

Половица держалась на честном слове и, кажется, на остатках бабушкиного заклинания, которое выдохлось ещё в прошлом году. Я поддела её стамеской, и она отозвалась жалобным скрипом, похожим на вздох уставшего призрака.

— Прости, — сказала я половице, — но ты мешаешь бизнесу.

И принялась за работу.

Через час половица была прибита, отшлифована и покрыта лаком. Я сидела на полу, вытирая пот со лба, и с удовлетворением смотрела на дело своих рук. Никакой магии — только молоток, гвозди и моя решимость. Иногда это именно то, что нужно.

Метёлка одобрительно чихнула.

— Спасибо, — сказала я ей. — С тебя — подмести возле входа. Клиенты жалуются, что у порога пыль.

Она возмущённо дёрнулась, но поплыла к двери.

Вторым пунктом шли заказы. За последние дни их скопилось столько, что я всерьёз подумывала нанять помощника. Три защитных амулета ждали зарядки, два браслета требовали тонкой настройки плетения, а один совершенно невозможный клиент заказал артефакт для отпугивания моли — но не простой, а чтобы моль не просто уходила, а «испытывала глубокое раскаяние за испорченные вещи». Я билась над этим заказом уже неделю и пока добилась только того, что моль, попадавшая в радиус действия артефакта, начинала кружиться в странном танце.

— Может, сойдёт за раскаяние? — спросила я у метёлки, когда она проплыла мимо с охапкой пыли.

Метёлка чихнула скептически.

— Ладно, доведём до ума позже.

К полудню я разобралась с защитными амулетами, настроила один браслет и даже продвинулась в плетении второго, когда в дверь постучали. Не колокольчиком — а именно постучали, требовательно и часто, так, как стучат только соседи с горячими новостями.

— Открыто! — крикнула я, не отрываясь от плетения.

В лавку вплыла Роззи. В руках у неё была корзинка, накрытая полотенцем, а на лице — выражение живейшего любопытства.

— Лирена, душенька! — пропела она, водружая корзинку на прилавок. — Я принесла тебе яблок. У Дилта знакомый фермер привёз целый мешок, и я сразу подумала: надо отнести Лирене. А ещё я подумала: может, ты испечёшь свой знаменитый яблочный пирог? А я помогу? И заодно расскажешь, как прошёл театр?

Я отложила плетение и уставилась на неё. Роззи была не просто швеёй. Она была гением маскировки. Под видом заботы о моём рационе она проводила разведывательную операцию.

— Театр прошёл хорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

— Хорошо? — Роззи приподняла бровь. — И только? А платье? Платье понравилось?

— Платье было великолепно. Он сказал, что я прекрасна.

Роззи ахнула и прижала руки к груди.

— Он сказал «прекрасна»? Прямо так и сказал?

— Прямо так и сказал.

— А потом? Что было потом?

Я почувствовала, как щёки заливает краской. Проклятие. Я никогда не умела врать Роззи.

— Потом мы вернулись домой, — осторожно сказала я. — Выпили вина. И… поговорили.

— Поговорили, — повторила Роззи с таким выражением, будто я только что призналась как минимум в государственной измене. — Лирена, ты врёшь. У тебя глаза блестят. И ты улыбаешься. Ты улыбаешься, как женщина, которая ночью не просто «говорила».

Я закрыла лицо ладонями.

— Роззи!

— Что? Я старая замужняя женщина, я знаю этот взгляд. Дилт на меня так же смотрел после первой ночи. А потом ещё три дня ходил с таким видом, будто он король мира.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Хорошо. Да. Он остался. Но это всё, что я скажу.

— Остальное я додумаю сама, — Роззи подмигнула и сдёрнула полотенце с корзинки. — А теперь — пирог. Яблоки уже вымыты. Мука у тебя есть? Корица?

Пирог мы пекли вместе. Роззи чистила яблоки и рассказывала о последних сплетнях с Рыночной улицы: зеленщик подрался с булочником из-за места на углу, а новая модистка, что открыла лавку через две улицы, оказывается, была замужем за каким-то бароном и сбежала от него с бродячим магом. Я месила тесто и вполуха слушала, иногда вставляя «да что ты?» и «не может быть». Это было уютно. По-домашнему. Так, как бывало раньше, до браслетов, расследований и дознавателей.

Когда пирог отправился в печь и по лавке поплыл запах корицы, яблок и сдобного теста, Роззи вытерла руки и вдруг стала серьёзной.

— Лирена, — сказала она, — я рада за тебя. Правда. Ты давно заслужила что-то хорошее. Но будь осторожна. Этот твой дознаватель — он из другого мира. Аристократ, глава рода, ордена, поместья. А ты — наша Эм. Девочка с Рыночной улицы. Я не говорю, что это плохо. Я говорю — пусть он докажет, что достоин.

Я обняла её.

— Спасибо, Роззи. Он доказывает. Каждый день.

Роззи шмыгнула носом и тут же вернулась к своему обычному тону:

— Тогда ладно. А теперь — где у тебя лопатка? Пирог пора вынимать.

Пирог вышел золотистым, с хрустящей корочкой, и пах так, что даже метёлка подплыла поближе и чихнула искрами одобрения. Я отрезала Роззи щедрый кусок с собой, а остальное оставила на вечер — если Рас зайдёт, как обещал, мне будет чем его угостить. Если нет — что ж, у меня будет пирог.

После ухода Роззи я закончила последний заказ (браслет наконец-то задышал ровным плетением), проверила витрину, полила герань и лунный вьюнок, который в благодарность тихо звякнул бутонами. Солнце уже клонилось к закату, когда в дверь постучали снова — на этот раз коротко, уверенно.

Я открыла. На пороге стоял Рас — в своём обычном плаще, но с каким-то новым выражением лица. Сосредоточенным, но не мрачным.

— Добрый вечер, — сказал он. — Я договорился о допуске в архив. Завтра в десять. Но сначала — у меня есть новости о кольце.

— Тогда заходи, — я посторонилась, пропуская его внутрь. — У меня пирог.

Он вошёл, и лавка сразу наполнилась запахом дождя, который обещал быть, но всё никак не начинался. Метёлка чихнула — на этот раз коротко, приветственно.

— Ты печёшь? — спросил он, оглядываясь.

— Иногда. Когда хочу произвести впечатление.

— На меня?

— На Роззи. Но ты тоже можешь попробовать.

Он усмехнулся и снял плащ. И я вдруг поймала себя на мысли, что этот вечер — с пирогом, с расследованием, с человеком, который только что вошёл в мою лавку и уже кажется частью её, — может быть, именно то, чего мне не хватало все эти годы.