АННА
Бали встретил нас влажным, тяжелым воздухом, который сразу с трапа облепил кожу, как вторая, чужая плоть. После нашего московского марта, после ледяного ветра и серого неба, этот тропический парник казался не реальностью, а декорацией к фильму, в который меня засунули без предупреждения. Мне было парко и муторно. Странное ощущение. Той самой свободы и легкости, о которой говорят все дауншифтеры, да и которую мы раньше испытывали, когда пару раз сюда прилетали туристами, я не испытывала. Возможно, дело было в ассоциациях…
Марк вел нас через терминал аэропорта Денпасар, одной рукой толкая тележку с чемоданами, другой придерживая за плечо Даню, который вертел головой во все стороны, разглядывая непривычные лица и яркие вывески на непонятном языке. Когда мы тут были в последний раз, он был еще совсем малышом, а Лики не было вообще… В последний раз… С Ильей… Семьей, которой, видимо, не было и тогда…
Лика спала у меня на руках, утомленная перелетом, ее голова тяжело лежала на моем плече, и я чувствовала, как насквозь мокрая от пота футболка прилипает к спине.
— Мам, тут жарко, как в бане, — пожаловался Даня, стягивая с себя кофту, которую я заставила его надеть перед вылетом, боясь, что в самолете будет холодно. Глупо. Какая же я глупая со своими материнскими страхами, которые никуда не делись, даже когда весь остальной мир рухнул. На самом деле, холодно было от кондиционера, но надо было мне проконтролировать уже снаружи… Просто… Просто внутри такой сумбур…
— Ничего, сынок, привыкнешь, — ответил Марк за меня, бросая быстрый взгляд в мою сторону. В его глазах мелькнуло беспокойство — он видел, что я на пределе. Что держусь только на инстинкте, на чистой, животной необходимости довести этот перелет до конца, донести детей, не развалиться на части посреди чужой страны.
Мне было не по себе. Не от жары, не от смены часовых поясов. От всего.
От того, что я здесь. На этом острове. Там, где он провел полтора года. Там, где он был счастлив. Там, где он был свободен от нас…
Я смотрела на пальмы за стеклянными дверями аэропорта, на яркие, неестественно зеленые листья, на низкое, будто бы сплющенное небо, и чувствовала, как внутри поднимается тошнота. Не физическая. Душевная. Каждый метр этой земли был пропитан его присутствием, его выбором. Он дышал этим воздухом, когда я задыхалась в своей спальне. Он пил кофе в местных кафешках, когда я не могла проглотить ни куска. Он смотрел на эти закаты, когда я смотрела в потолок, считая часы до утра, которое не приносило облегчения.
— Ань, — Марк осторожно коснулся моего локтя. — Машина уже ждет. Ты как?
— Нормально, — ответила я автоматически, хотя внутри все кричало: «Я не хочу здесь находиться! Я не хочу знать, где он был! Зачем мы прилетели? Зачем ты привез меня сюда?»
— Бали, блин! — Даня, кажется, уже освоился. Он бежал вперед, заглядывая в каждую витрину дьюти фри, тараторя о том, что видел в ютубе про здешние серфингистские пляжи. — Пап, а мы на серф поедем? Ты обещал!
Пап.
Слово кольнуло где-то под ребрами. Даня начал называть Марка папой еще до отъезда. Сначала робко, будто пробуя на вкус, а потом все увереннее. Марк держал за руку, когда я не могла подняться с кровати. Марк учил кататься на велосипеде, когда я боялась, что Даня разобьется. Марк стал для них отцом задолго до того, как я осмелилась произнести это слово вслух.
Но сейчас, на этом острове, в этом воздухе, которым дышал Илья, слово «папа» звучало иначе. Оно было вызовом. Плевком в ту пропасть, которую он сам вырыл между нами.
— Поедем, сын, — ответил Марк, и в его голосе не было торжества. Только спокойная, уверенная сила. — Только маму в чувства приведем… Она от жары у нас печальная…
Он взял у меня Лику, легко, как пушинку, перекинул на другое плечо, чтобы мне стало легче. Я хотела возразить, сказать, что я в порядке, что справлюсь, но язык не слушался. Горло сдавило спазмом, и я поняла, что если сейчас открою рот, то разревусь. Прямо посреди аэропорта, посреди этой чужой, липкой, враждебной красоты…
— Ничего, — сказал Марк тихо, так, чтобы дети не слышали. — Я рядом. Мы вместе.
Мы вышли на улицу, и жара ударила в лицо, как мокрая тряпка. Машина — большой, чистый минивэн — ждала у выхода. Водитель, улыбчивый местный парень в белой рубашке, помог погрузить вещи, усадил детей, предложил холодную воду. Даня тут же прилип к окну, разглядывая скутеры, пальмы, пестрые вывески кафе.
Я села на переднее сиденье рядом с Марком, хотя он предлагал мне место сзади, рядом с детьми. Мне нужно было смотреть вперед. Нужно было видеть дорогу, чувствовать движение, чтобы не провалиться в эту липкую, тошнотворную пустоту, которая засасывала меня с каждым километром, приближающим нас к тому месту, где он был.
Вилла, которую снял Марк, находилась на юге острова, в районе с вычурным, непроизносимым названием. Мы ехали около часа — мимо рисовых террас, маленьких храмов с причудливыми воротами, бесконечных магазинчиков с сувенирами и фруктами. Даня щебетал без умолку, Лика проснулась и тоже прилипла к окну, тыкая пальцем в коров, которые паслись прямо на обочинах.
А я смотрела на все это и не видела.
Перед глазами стояло другое. Его лицо, когда он стоял на пороге ЗАГСа. Его голос, когда он кричал о скам-центре. Его руки, сжимающие мои запястья на кухне. И этот запах — чужой, тропический, въевшийся в его кожу, который я чувствовала даже через метры, разделявшие нас.
Он был здесь. Он жил здесь. Он дышал этим воздухом. Он, наверное, сидел в таких же кафе, пил такой же кокосовый сок, смотрел на такие же закаты. И ни разу, ни на секунду не подумал о том, что дома его ждут. Что я сплю в его футболке, вдыхая призрачный запах, который выветрился уже через месяц, но я все равно держала ее под подушкой, потому что иначе не могла заснуть.
— Ань, — голос Марка вырвал меня из оцепенения. — Смотри, мы приехали.
Вилла оказалась красивой. Даже очень. Белые стены, красная черепичная крыша, огромные окна, из которых открывался вид на океан. Внутри — прохладно, чисто, пахнет деревом и цветами. Бассейн во дворе, пальмы, шезлонги. Настоящий рай…
Дети с визгом бросились исследовать территорию. Я стояла в дверях гостиной, сжимая в руках свой рюкзак, и смотрела на эту картину. Дети смеются. Солнце. Пальмы. Океан на горизонте. Идеальная картинка. Картинка, в которой не было места моей боли.
— Нравится? — Марк подошел сзади, обнял за плечи, прижался щекой к моему виску.
— Да, — ответила я, и это была правда. Красиво. Очень красиво. Но внутри, там, где жила та, прежняя Аня, которая любила, верила, надеялась, — там было пусто.
Он почувствовал. Конечно, почувствовал. Марк всегда чувствовал мое настроение, даже когда я старательно делала вид, что все хорошо.
— Не думай о нем, — тихо сказал он. — Мы здесь не для того, чтобы вспоминать. Мы здесь для того, чтобы переступить, Ань. Это место будет наполнено нашими новыми воспоминаниями…
— Я не могу не думать, — ответила я так же тихо, чтобы дети не слышали. — Здесь все... словно бы пропитано им. Каждый метр этой земли. Каждый закат. Каждое дерево. Он был здесь, Марк. Он был счастлив здесь. Без нас.
Марк развернул меня к себе, заглянул в глаза. В его взгляде не было ревности, не было обиды. Только боль. Моя боль, отраженная в его глазах, как в зеркале.
— Он трус, — сказал Марк. — Он всегда был трусом. Но это не значит, что его счастье здесь было настоящим. Он бежал от себя, Аня. А от себя не убежишь.
Я знала, что он прав. Но правда не приносила облегчения. Она только сильнее вдавливала в землю, прибивала к этой чужой, горячей земле, которая когда-то дала приют моему предателю.
— Пойдем, — Марк взял меня за руку. — Покажу вам комнаты. А вечером сходим на пляж, посмотрим на закат. Обещаю, тебе понравится.
Я кивнула, позволила увести себя. Дети уже освоились, выбрали себе комнаты, растащили вещи. Даня требовал, чтобы ему купили серф, Лика — чтобы показали, где живут обезьяны. Обычная, шумная, счастливая суета.
Я смотрела на них и думала о том, что они, наверное, даже не вспоминают отца. Для них он — далекий, почти чужой человек, который появился на пороге ЗАГСа, а потом исчез так же внезапно, как и возник. Для них папа — это Марк. Тот, кто всегда рядом. Тот, кто не исчезает.
А для меня... Для меня Илья был везде. В этом воздухе, в этой воде, в этих пальмах, в этих закатах. В каждом уголке этого острова, который он выбрал вместо нас.
Каждую ночь, возвращаясь в нашу спальню, он заставлял меня забыть этот кошмар. Его руки, его губы, его тело — они были реальностью. Живой, теплой, настоящей реальностью, которая не давала мне провалиться в ту черную дыру, где я провела полтора года. Он был нежен. Он был терпелив. Он был — всем. Я любила его чуткость и нежность… Я любила его страсть… Я чувствовала себя желанной. И это ли не лучшее лекарство для униженной и обманутой женщины?
Я училась не чувствовать себя преданной… Потихоньку вытравляла это из себя. Марк был прав. Бали не принадлежал этому лжецу…
Дни на Бали тянулись медленно, как патока. Мы купались в океане, ели странные фрукты, названий которых я не запоминала, ездили на серф — вернее, Даня ездил, а Марк учил его ловить волну. Я сидела на берегу, держа за руку Лику, которая строила замки из песка, и смотрела на них. На своего мужчину и своего сына. На свою семью.
Марк уезжал днем. Говорил, что встречается с людьми, которые могут помочь. Я не спрашивала подробностей — боялась. Боялась услышать то, что сделает эту боль еще острее. Боялась узнать, что Илья действительно был здесь, что он действительно был счастлив, что он действительно не думал о нас.
А может, боялась узнать, что все было не так. Что Марк снова лжет. Что Илья на самом деле был жертвой. Что я, выбрав одного, предала другого, и теперь этот выбор будет преследовать меня всю жизнь…
Я сидела на террасе, когда солнце начинало клониться к горизонту. Дети уже накупались в бассейне, наелись фруктов и теперь возились в гостиной, собирая какой-то местный конструктор, который Марк купил им в магазинчике рядом с виллой.
Огромное, багровое солнце медленно погружалось в океан, окрашивая небо в фиолетовые, оранжевые, розовые тона. Пальмы чернели на его фоне, как вырезанные из бумаги. Вода переливалась золотом. Красиво. Нереально красиво.
В груди ныло. Не остро, а тупо, ноюще, как старая рана перед дождем. Он видел это. Он видел эту красоту, когда я смотрела на серое московское небо и молилась, чтобы он вернулся.
— Мам, смотри, какое красивое! — Лика выскочила на террасу, мокрая после душа, с распущенными волосами, потянула меня за руку. — Ты только посмотри!
— Вижу, дочка, — ответила я, и голос мой не дрогнул. — Очень красиво.
Ночью, когда дети уснули, Марк долго держал меня в своих объятиях. Я лежала, уткнувшись носом ему в плечо, и чувствовала его тепло, его силу, его спокойствие. Он не спрашивал, о чем я думаю. Не пытался утешить словами. Просто был рядом. Дышал в такт со мной.
— Я люблю тебя, — прошептала я в темноту.
— И я тебя, — ответил он. Нашел мои глаза… В темноте они светились… — Ань… Ты как?
— Хорошо… — выдохнула и поцеловала его в губы…
Он тоже выдохнул…
— Ань… Я, кажется, нашел эту его женщину… — произнес сипло. И мое сердце словно бы остановилось, — скажи мне честно, ты готова к правде? К любой правде, Ань?