АННА

— Ань… Я, кажется, нашел эту его женщину.

Сердце пропустило удар. Я приподнялась на локте, вглядываясь в его лицо в темноте.

— Что значит — нашел? Где она?

— В больнице, — тихо ответил Марк. — Ее нашли на обочине дороги. Избитую. Она в реанимации.

Я села на кровати. В голове гудело.

— Господи… Что с ней случилось?

— Я не знаю всех подробностей. Но то, что удалось выяснить… Аня, это страшно. — Он взял меня за руку, сжал. — Ты готова к правде? К любой правде?

Я смотрела на него в темноте, видела только блеск его глаз, и понимала — сейчас решится что-то важное.

— Я готова, — сказала я. — Веди.

Утром мы оставили детей с няней — местной женщиной, которую Марк нанял через агентство. Лика сначала плакала, не хотела отпускать меня, но обещание привезти «самую красивую ракушку» подействовало.

Больница оказалась маленькой частной клиникой на окраине Денпасара. Белые стены, кондиционеры, запах антисептиков и хлорки. Марк о чем-то говорил с администратором на английском, показывал какие-то бумаги, кивал. Я стояла в стороне, сжимая в руках сумочку, и смотрела на двери, за которыми, наверное, скрывалась палата.

— Нам разрешили, — сказал Марк, подходя ко мне. — Но предупредили — она в тяжелом состоянии. Ей сделали операцию вчера вечером. Она еще не приходила в сознание.

Все было как в сюрреалистичном кино.

— Что за операция? Что с ней?

— Вот и узнаем детали…

Мы пошли по коридору — длинному, стерильно-белому, с тусклым освещением. Где-то пищали приборы, пахло лекарствами и чем-то еще — тяжелым, сладковатым, от чего к горлу подступала тошнота.

Палата была отдельной. Марк постучал, приоткрыл дверь, заглянул внутрь. Потом отступил, пропуская меня.

— Заходи, — сказал он тихо.

Я вошла.

Сначала я увидела только кровать — высокую, больничную, с металлическими поручнями. И кучу приборов, тянущихся к ней проводами, как щупальца. Потом — человека. Маленького, съежившегося, почти невидимого под простыней.

Она была бледной. Бледнее простыни, бледнее стен, бледнее всего, что я когда-либо видела. Лицо — осунувшееся, с синими кругами под глазами, с запекшейся кровью в уголке рта. Волосы — коротко остриженные, неровно, будто в спешке. На руках — капельницы, бинты, синяки.

Я смотрела на нее и не могла поверить, что это та самая женщина. Та, которую я представляла себе роскошной, ухоженной, с идеальным телом и наглым взглядом. Та, которая отняла у меня мужа, разрушила семью, украла будущее.

Вместо этого передо мной лежала девочка. Просто девочка. Лет двадцати, не больше. Худенькая, некрасивая, с простым, невыразительным лицом.

Она застонала. Я вздрогнула. Веки ее дрогнули, и она открыла глаза.

Пустые. Бессмысленные. Смотрящие сквозь меня, сквозь стены, сквозь время…

— Светлана? — тихо позвал Марк, подходя ближе. — Светлана, вы меня слышите?

Она медленно перевела взгляд на него. Губы шевельнулись, но звука не было. Только слабое, прерывистое дыхание.

— Меня зовут Марк. Я друг… знакомый Ильи. Помните Илью?

При звуке этого имени ее лицо исказилось. Не гримасой боли — нет. Гримасой ужаса. Настоящего, животного ужаса, от которого у меня кровь застыла в жилах.

— Не… надо… — прошептала она, и голос ее был похож на скрежет ржавого металла. — Не… говорите… это имя…

Она снова закрыла глаза. Приборы запищали громче. В палату вбежала медсестра, что-то защебетала на индонезийском, жестом показывая нам выйти. Марк попытался возразить, но она была непреклонна. Мы вышли в коридор.

Я села на пластиковый стул, привалилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. В голове крутились обрывки мыслей. Илья. Она. Бали. Скам-центр. Она боится его имени. Почему? Что он сделал?

Марк стоял рядом, смотрел на дверь палаты. Его лицо было жестким, сосредоточенным.

— Я должен кое-что проверить, — сказал он наконец. — Позвонить. Останься здесь. Если что-то случится — зови врачей. Я быстро.

Он ушел, оставив меня одну. Я сидела, сжимая в руках телефон, и смотрела на белую дверь, за которой лежала женщина, которую я ненавидела почти полтора года. Женщина, из-за которой рухнула моя семья. Женщина, которую я проклинала в своих молитвах.

И вот она — в реанимации. Избитая. Одна. В чужой стране.

Бог, кажется, услышал мои молитвы.

Почему же мне было так тошно?

Марк вернулся через полчаса. Бледный, с жестким, решительным лицом.

— Я выяснил, — сказал он, садясь рядом. — Не все, но достаточно.

— Что? — я повернулась к нему.

— Ты знаешь, что такое скам-центры, Аня?

— Ты говорил. Места, где людей держат в рабстве, заставляют работать на мошенников.

— Да. Но это не только про работу. Иногда… — он запнулся, потер переносицу — жест, который я знала по нашим совместным деловым встречам. — Иногда их используют и для других целей.

Я смотрела на него, не понимая.

— Примерно полгода назад Светлана пропала. Исчезла. Ее подруга забила тревогу, обратилась в полицию, но та не стала искать — иностранка, без документов, кто ею займется? Ее нашли через три месяца. На обочине дороги, без сознания, в ужасном состоянии.

— Что с ней случилось?

Марк посмотрел на меня.

— Ей вырезали почку, Аня. И часть печени. Держали в секс-рабстве. Избивали, насиловали, морили голодом. Она чудом выжила. Ее нашли случайно — выбросили как ненужную вещь.

У меня закружилась голова. Я схватилась за стену, чтобы не упасть. В горле встал ком.

— Илья… — прошептала я. — Он…

— Я не знаю, — перебил Марк. — Но то, как она отреагировала на его имя… Аня, она не просто боится. Она в ужасе. Таком, какой бывает у людей, переживших нечто чудовищное.

Мы сидели молча. Где-то в палате пищали приборы. Где-то за окном кричали птицы. Бали жил своей жизнью — яркой, беззаботной, равнодушной к нашему маленькому аду.

— Она заговорит? — спросила я. — Сможет рассказать?

— Врачи говорят, она в стабильно тяжелом состоянии. Физически — выкарабкается. Психологически… это другой вопрос. Ей нужна помощь. И время.

— У нас нет времени, — сказала я. — Илья подал заявление в полицию. Он требует вернуть его в семью. Он угрожает мне тюрьмой.

Марк сжал мою руку.

— Я знаю. Поэтому мы здесь. Она — наш единственный шанс. Если она даст показания, если расскажет, что Илья бросил ее, что он не был ни в каком скам-центре, что он…

Он запнулся. Я посмотрела на него.

— Что он — что?

— Что он мог быть причастен к тому, что с ней случилось, — закончил Марк глухо. — Я нашел человека, который сказал, что Илья задолжал крупную сумму местным. Играл в казино, влез в долги, не мог расплатиться. А потом… он предложил им сделку.

— Какую сделку? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Он сказал, что у него есть девушка. Молодая, здоровая, без родственников, которых нужно бояться. Что он может передать ее им. В счет долга.

Мир поплыл перед глазами. Я зажмурилась, пытаясь справиться с тошнотой.

— Он продал ее, — прошептала я. — Свою любовницу. Женщину, с которой жил. Он продал ее, как вещь.

— Похоже на то, — жестко ответил Марк. — Тони — человек, который мне это рассказал, — сказал, что такие сделки здесь не редкость. Девушки без документов, без связей — легкая добыча. Их похищают, накачивают наркотиками, используют… а потом выбрасывают.

Я открыла глаза. Посмотрела на белую дверь палаты. И подумала о ней — о Светлане, которая лежит там, без почки, без части печени, без будущего. И о нем — о моем муже, отце моих детей, человеке, которого я когда-то любила.

Который продал любовницу, чтобы расплатиться с долгами.

— Мы должны ей рассказать, — сказала я. — Когда она очнется. Она должна знать.

— Она знает, — ответил Марк. — Она была там. Она все помнит. Вопрос в том, захочет ли она говорить.

Я посмотрела на дверь. Внутри, где-то глубоко, пульсировала странная, тревожная надежда.

— Захочет, — сказала я. — Я сделаю так, чтобы она захотели.