МАРК

Я не спал.

Она лежала рядом, свернувшись калачиком, уткнувшись носом мне в плечо, и дышала так ровно и глубоко, что я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. Свет от уличных фонарей просачивался сквозь неплотно задернутые шторы, выхватывал из темноты ее волосы, разметавшиеся по подушке, изгиб плеча, тонкую кисть руки, которую я так и не выпустил из своей ладони.

Моя.

Наконец-то моя.

Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, теплое, почти болезненное. То, чего я боялся себе позволить все эти годы. То, что прятал за насмешливыми улыбками и дежурной заботой. То, ради чего я, сам того не понимая, выстраивал всю свою жизнь, как карточный домик, готовый рухнуть от любого неверного движения.

Я люблю тебя.

Слова крутились в голове, просились наружу, но я не произносил их. Не сейчас. Она сказала первой — «я люблю тебя», прошептала в темноту, и у меня сердце остановилось на секунду, а потом забилось так, что, казалось, разорвет грудную клетку. Я не ответил. Просто поцеловал ее в макушку и прижал крепче. Потому что боялся, что если открою рот, то сорвусь. Скажу слишком много. Слишком громко. Слишком по-настоящему.

Я боялся спугнуть эту хрупкую, только-только начавшуюся реальность.

Аня заворочалась во сне, что-то прошептала, придвинулась ближе. Я замер, прислушиваясь к ее дыханию. Ровное, спокойное. Впервые за полтора года — по-настоящему спокойное. Не то прерывистое, судорожное, каким она дышала в те первые месяцы, когда я ночами сидел у нее в гостиной, боясь, что она наглотается таблеток или просто перестанет дышать от тоски.

Я вспомнил тот первый месяц после катастрофы. Она не плакала. Это было страшнее любых рыданий. Она просто... отсутствовала. Тело — здесь, в этом доме, среди детей, среди вещей, которые напоминали о нем. А душа — там, в черной воде, куда упал самолет. Я приходил каждый день. Приносил продукты, забирал детей в парк, делал вид, что все в порядке, что я просто друг семьи, выполняющий свой долг.

Долг.

Какое лицемерное слово.

Я врал ей с первого дня. Знал, что Илья жив. Знал, где он. Знал, с кем. И помогал ему оставаться мертвым. Знал, что воды Черного моря не поглотили его… Знал и молчал, потому что не было у меня тогда для нее другой правды… Я был так убеждет в ее безотносительной любви к ничтожному мужу, что хоть так, хоть сбоку хотел подмазаться…

Потому что хотел ее.

Я хотел ее с того самого дня, когда Илья впервые привел ее в нашу общую компанию. Студентка, скромная, с огромными глазами и копной каштановых волос, она смотрела на моего друга так, как смотрят только раз в жизни — всем сердцем, без остатка, навсегда. Я тогда подумал: «Повезло тебе, Илюха. Такую — найти». А потом подумал: «И за что она тебе?»

Она не смотрела на меня. Никогда. Я был для нее просто тенью мужа, его лучшим другом, крестным ее сына. Она улыбалась мне вежливо, наливала чай, спрашивала о делах. А все это время я видел только ее. Слышал только ее голос. Запоминал, как пахнут ее духи, когда она проходит мимо.

Я ждал. Четырнадцать лет. Терпеливо, как удав. Знал, что Илья ее не достоин. Видел, как он относится к ней — с пренебрежением, с привычностью, с той убийственной уверенностью, что она никуда не денется. Видел, как он засматривается на других. Как задерживается в командировках. Как врет ей о встречах и переговорах. Его баба последняя была далеко не первой… Вот что было ужасным. Вот что самое ужасное в гулящих, неверных мужиках. Здесь важен сам факт измены. Объект- дело второстепенное.

Я видел это все и знал. И ничего не говорил.

Потому что надеялся глубоко в душе. Потому что знал — он сорвется. Рано или поздно. Слишком много свободы, слишком мало уважения, слишком большая уверенность в своей безнаказанности. И тогда я буду рядом. Я, а не он.

Виноват ли я в этом? Плохой ли я человек? Богу решать… Но одно я знал точно- Аня из тех женщин, кто по доброй воле бы не изменяли… Это просто невозможно в ее картине мира. А какие еще у меня были шансы с глубоко замужней?

Когда он позвонил мне в тот день, через два часа после новостей о катастрофе, я уже знал, что скажу. Я не стал его отговаривать. Я предложил помощь. Даже не помог — подтолкнул. Аккуратно, профессионально, как делал сотни раз в бизнесе, убирая конкурентов с пути.

— Я помогу тебе исчезнуть, — сказал я спокойно. — Но ты уходишь насовсем. Никаких звонков. Никаких писем. Никакого возвращения. Ты мертв для всех. Согласен?

Он согласился. Идиот. Он даже не понял, что я только что подписал ему приговор. Не смертный, нет. Хуже. Приговор к жизни без нее. Без детей. Без всего, что он имел и не ценил.

Я организовал все быстро. Паспорт, билеты, деньги. Сказал, что улажу вопросы с авиакомпанией, чтобы следы вели в никуда. Подкупил кого надо, надавил на кого надо. Илья улетел на Бали через три дня, прихватив с собой свою дешевую продавщицу с бензоколонки.

А я остался. Кто-то собирал камни, как в притче. А я собирал осколки. Чтобы быть рядом. Чтобы ждать.

Я ждал. Полтора года. Не торопил, не давил, не намекал. Просто был. Сначала — опора, плечо, друг. Потом — необходимость, привычка, часть жизни. Потом — надежда.

Она привыкла ко мне. Она доверилась мне. Она полюбила меня…

Я знал это. Чувствовал каждым вздохом, каждым взглядом, каждым случайным прикосновением, которое задерживалось на секунду дольше, чем нужно. Она боялась признаться себе в этом, боялась предать его память, боялась, что это неправильно, слишком рано, слишком цинично. Но она тянулась ко мне. Инстинктивно, как цветок к солнцу.

Но Илья вернулся.

Я знал, что это случится. Я следил за ним через свои каналы, знал, что он мечется, что ссорится со своей бабой, что хочет обратно. Я знал, что рано или поздно он решит вернуться. Это было закономерно в его утопии. И подготовился.

Но не к тому, что он появится в ЗАГСе.

В тот момент, когда дверь распахнулась и я увидел его на пороге — загорелого, исхудавшего, с горящими безумным огнем глазами, — я понял: все мои расчеты, вся моя подготовка, все эти полтора года тихой войны — все пошло прахом. Потому что он был жив. Потому что он был здесь. Потому что в глазах Ани, когда она посмотрела на него, я увидел то, что боялся увидеть больше всего.

Не любовь. Нет. Любви там уже не было.

Было прошлое. Связь. Общая история, дети, годы, которые я никогда не смогу отменить.

И ненависть. Такая же сильная, как когда-то была любовь.

Она выгнала нас обоих. И правильно сделала. Мы оба заслужили. Я — за ложь. Он — за предательство. Она стояла там, в своем платье цвета шампань, с ножом в руке, и смотрела на нас, как на врагов. На меня, который вытащил ее из ада, и на него, который сбросил ее туда. Мы были для нее одинаковыми. Оба — предатели. Оба — лжецы. Оба — чужие.

Когда я увидел ее — бледную, с красными глазами, сжавшуюся в комок на кухне у сестры, — я поклялся себе: больше никто не причинит ей боль. Ни он. Ни я. Никто.

Я осторожно высвободил руку, приподнялся на локте, глядя на ее спящее лицо. Во сне она была совсем девочкой — беззащитной, открытой, не спрятанной за броней, которую носила днем. Я провел пальцами по ее щеке, по губам, по шее. Она вздохнула во сне, улыбнулась чему-то, придвинулась ближе.

— Я все решу, — прошептал я, хотя она не слышала. — Я обещаю.

Потом встал, натянул джинсы, вышел из спальни, прикрыв дверь. Спустился в кабинет, включил компьютер. Нужно было работать. Нужно было думать. Нужно было опередить Илью, пока он не наделал глупостей.

Скам-центр.

Это была его версия, которую он зачем-то ец навязывал. Значит, и в суде будет на это давить… Его алиби. Его попытка обелить себя в ее глазах и глазах общественности. «Меня держали в рабстве», — кричал он на кухне. «Я был жертвой», — твердил он, когда она выгоняла его.

Вранье. Я знал это точно. Мои люди на Бали отслеживали его передвижения все эти полтора года. Он не был ни в каком скам-центре. Он снимал халупу в Убуде, трахал свою дуру, пил пиво и ныл о том, как ему плохо. Никакого рабства. Никакого насилия. Обычный мужик, который променял семью на молодое тело и понял, что ошибся, когда стало слишком поздно.

Я открыл ноутбук, зашел в защищенную папку, куда сбрасывал всю информацию по Илье за последние полтора года. Фото, видео, скриншоты переписок, показания свидетелей. Все это было. Я готовился к войне с того самого дня, как отправил его на Бали. Знал, что он вернется. Знал, что будет биться. Знал, что мне придется доказывать свое право быть рядом с ней.

Я пролистал досье, остановился на контакте человека, с которым мы связывались, когда я собирал информацию о жизни Ильи на острове. Русский экспат, старый знакомый по бизнесу, который жил на Бали лет десять и знал там всех — от мелких торговцев до крупных чиновников.

Он подтвердил, что Илья не был ни в каком скам-центре. Он просто жил. Пил, гулял, иногда подрабатывал на каких-то шабашках, когда кончались деньги. Его баба — Светка — работала в местном кафе, разносила заказы. Они снимали дешевую виллу, постоянно ссорились, мирились, снова ссорились.

— Нормальный мужик, — сказал тогда мой знакомый. — Ничего криминального. Просто неудачник, который сбежал от своей жизни и теперь жалеет. Таких тут каждый второй.

Теперь нужно было действовать быстро. Илья подал заявление в полицию. Я узнал об этом сегодня вечером, когда позвонил адвокат, которого я нанял на всякий случай. Адвокат сказал, что заявление принято, что по нему начата проверка, что в ближайшее время Аню могут вызвать на допрос.

— Нужно опередить события, — сказал адвокат. — Нужны доказательства того, что она не знала. И что Илья врет про скам-центр.

— Доказательства есть, — ответил я. — Я подготовлю.

Но я понимал, что просто показать, что он врет, недостаточно. Все жти темы вокруг скам-центров максимально серые… В том-то и проблема. Трудно что-то доказать, а вот обвинить- за милую душу. Нужно ударить сильнее. Нужно перевести стрелки. Нужно сделать так, чтобы он сам оказался в положении обвиняемого, как и заслуживает.

И где его Светка? В Россию она точно не возвращалась. Это тоже подохрительно. Нового мужика нашла? Мой контакт ничего про нее не знал…

Я сидел в кабинете до двух ночи, перебирая варианты. Звонил людям в Москве, на Бали, в других городах. Просил, настаивал, угрожал, обещал. К утру у меня был план.

Он был рискованным. Он требовал личного присутствия на острове. Но другого выхода я не видел.

Когда я вернулся в спальню, Аня уже проснулась. Сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в окно на серое московское утро.

— Ты не спал? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет. Думал.

— О чем?

Я подошел, сел рядом, взял ее за руку. Она была теплой, живой.

— О нас. О том, что делать дальше.

Она повернулась ко мне. В ее глазах не было страха. Была усталость. И какая-то странная, новая решимость.

— Что ты придумал?

Я помолчал секунду, собираясь с мыслями.

— Нужно лететь на Бали, — сказал я. — Там есть люди, которые видели Илью все это время. Они могут подтвердить, что он не был ни в каком скам-центре. Что он просто жил там, отдыхал, тратил деньги. Если мы получим их показания, его заявление рассыплется. А его самого привлекут за ложный донос. И за мошенничество со страховкой — потому что он сам участвовал в том, чтобы его признали погибшим. Ну и… еще надо кое-что разузнать… Я знаю Илью, Аня. У него всегда была эта гнильца… Подлое сделать…

Она молчала. Смотрела на меня, и я видел, как в ее глазах борются страх и надежда.

— Ты один поедешь?

— Нет, — улыбнулся ей, — с тобой, конечно. И с детьми. У Дани же каникулы в школе весенние... Кстати. Полетели на отдых, Аня, — сказал я, глядя ей в глаза.

Она зависла. Я видел, как в ее голове проносятся мысли — одна страшнее другой. Бали. Там, где он был. Там, где он жил. Там, где он был счастлив без нас.

— Я не могу, — прошептала она. — Марк, я не могу туда. Там... он...

— Вот потому и надо поехать, — сжал ее руку, — потому что тебе надо переработать эту боль, Аня. Бали ему не принадлежит. Ты ему не принадлежишь. И даже общее прошлое не делает вас родными. Да черт, даже дети вас не делают родными! После такого его отношения!

Она молчала. Я видел, как она борется с собой. Как страх перед этим местом, которое стало символом предательства, борется с желанием защитить детей, защитить себя, защитить нас.

— Полетели, — повторил я. — Вместе. Я буду рядом. Всегда.

Она смотрела на меня. Долго. Пристально. Потом перевела взгляд на дверь, за которой спали дети. На эту комнату, которая стала для нас убежищем. На окно, за которым начинался новый день.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Полетели.

В ее голосе не было энтузиазма. Но была решимость. Та самая, которая помогала ей выживать все эти полтора года. Та, которую я любил и которой восхищался.

Я поцеловал ее. Крепко, уверенно, обещая все, что не мог выразить словами.

— Собирай вещи, — сказал я, отстраняясь. — Я закажу билеты. Вылетаем завтра утром.

Она кивнула, встала с кровати. На пороге

И она ушла будить детей, а я остался сидеть на кровати, слушая, как бьется мое сердце. Громко, часто, как перед боем.

Потому что это и был бой. За нее. За детей. За наше будущее.

И я не собирался проигрывать.

Я уничтожу этого человека. Потому что он не заслуживает даже толики правды и понимания…