МАРК

Дом встретил нас тишиной и запахом кофе — спасибо умной розетке, которая включила кофеварку по расписанию. Я даже не думал, что когда-нибудь буду благодарен этой своей привычке программировать все вокруг. Но сейчас, когда я впустил их в прихожую, когда Аня стянула с плеч пуховик, а Даня с Ликой замерли посреди холла, разглядывая знакомые стены, — эта обыденность, этот запах свежесваренного эспрессо казались мне недостающим пазлом-ключом к моей идеальной жизни...

— Мы как будто в гостинице, — пробормотала Аня, оглядываясь.

Да, мир вокруг меня был чрезмерно стерильным. Как минимум потому, что до появления ее в моей жизни тут не было посторонних, а я любил порядок…

Парадоксально, но на мою территорию на протяжении всех эих месяцев, которые с трудом можно было, как я сейчас понимаю, назвать отношениями, Аня не стремилась и даже сознательно избегала приезда ко мне…

— Нет, — поправил я тихо. — Как дома.

Она не ответила, но и не возразила. Просто прошла в гостиную, провела рукой по спинке дивана, на котором я столько раз засыпал, прокручивая в голове разговоры с ней…

— Дядь Марк, а где тут у вас туалет? — Даня уже освоился, скинул кроссовки и стоял босиком на паркете.

— Второй раз называешь меня дядей, и варенье конфискую, — прищурился я. — По коридору направо. И руки с мылом.

Он фыркнул, но убежал, послушно топая. Лика осталась стоять посреди комнаты, прижимая к груди зайца, и смотрела на меня огромными глазами, в которых застыл немой вопрос.

— Ликусь, — я присел перед ней на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. — Ты как?

— А у тебя тут есть игрушки? — спросила она серьезно. — Мои дома остались…

— Есть, — кивнул я, чувствуя, как сжимается сердце. — Вернее, будут. Сейчас экспресс- доставку закажем. Лолочек твоих любимых…

Она кивнула, приняв информацию, и тут же деловито уточнила:

— А кушать можно? Мама сказала, что мы не завтракали толком.

Я рассмеялся. Впервые за последние сутки. Наверное, громко, потому что Аня обернулась с кухни, где уже открывала шкафы, и удивленно подняла бровь.

— Можно, — ответил я Лике. — Иди на кухню, командуй. Я твоей маме помогать пойду.

Она убежала, и я остался в гостиной один. Посмотрел наверх, на второй этаж, где была спальня. Моя спальня. Та, в которой я провел столько одиноких ночей. Сегодня там будут спать Аня и Лика. А я — на диване внизу.

Страх, ирония судьбы. Я не боялся ни конкурентов, ни рисков, ни угроз от этого ублюдка Ильи. А боялся переступить какую-то невидимую черту, которую она для себя установила...

— Марк, — позвала она с кухни. — У тебя яйца в холодильнике? Даня просил омлет.

— Все есть, — крикнул я в ответ и пошел помогать.

День пролетел как-то сам собой. В суете, в детском гомоне, в попытках наладить неидеальный, но по-настоящему уютный семейный быт, которого здесь никогда не было. Я доставал полотенца, расстилал постельное белье, показывал, где включается телевизор в гостевой спальне для Лики. Даня устроился в моем кабинете на раскладном кресле, заявив, что ему «тут удобнее, потому что никто не мешает думать».

Я не стал спрашивать, о чем он думает. Догадывался.

Аня готовила. Это было странно и правильно одновременно. Она хозяйничала на моей кухне, как будто всегда здесь была. Открывала ящики, морщилась, когда что-то лежало не на своем месте, передвигала банки со специями. Я стоял в дверях и смотрел.

— Ты чего застыл? — спросила она, не оборачиваясь.

— Смотрю, — ответил я честно.

Она замерла на секунду, потом продолжила резать овощи. Но я заметил, как дрогнули ее плечи. И как она поправила выбившуюся из пучка прядь волос.

— Ты красивая, — сказал я. — Знаешь?

— Марк, не начинай, — тихо попросила она.

— А что мне начать? — я сделал шаг вперед. — Я просто говорю. Без подтекста. Ты красивая…

Она обернулась.

Наши взгляды замерли в отражении друг друга с глубокой многозначительностью.

Что-то между нами незримо изменилось…

Именно эти вот шагом- шагом внутрь моего дома…

Я отошел, чтобы не давить. Дал ей пространство. Детям — время привыкнуть. Себе — шанс не наломать дров снова… Нельзя на нее давить, даже если очень хочется…

К вечеру дети устали. Лика уснула почти сразу после мультиков, свернувшись калачиком на диване в гостевой. Даня держался дольше, но ближе к десяти его глаза начали слипаться. Я отнес его наверх, укрыл пледом в кабинете, пожелал спокойной ночи. Он сонно кивнул и прошептал:

— Пап, а ты будешь здесь?

Сердце пропустило удар.

— Буду, сын, — ответил я, хотя сам еще не знал, имею ли право так называться и ко мне ли он реально адресовал свое обращение спросонья. — Спи.

Спустился вниз. В гостиной горел только торшер, на столе остывали чашки с чаем. Аня сидела на диване, поджав под себя ноги, и смотрела в одну точку.

— Уснули? — спросила она.

— Да. Даня назвал меня папой, — сказал я и сам удивился тому, как спокойно это прозвучало.

Она подняла на меня глаза. В них была такая смесь боли, благодарности и чего-то еще, отчего у меня перехватило дыхание.

— Иногда мне кажется, что он всегда хотел, чтобы ты был его отцом, — тихо сказала она. — Еще до того, как всн случилось. Я не знаю, заметил ты или нет, но он тянулся к тебе с первой нашей встречи.

— Он твой сын, — кивнул я, садясь в кресло напротив. Не на диван. Боялся.

— Иди сюда, — вдруг сказала она.

Я поднял голову. Она смотрела на меня, и в ее взгляде не было пустоты…

— Иди сюда, Марк, — повторила она. — Хватит сидеть в своем кресле, как на допросе.

Я пересек комнату в два шага, опустился на диван рядом. Не слишком близко, но достаточно, чтобы чувствовать тепло ее тела, запах ее духов, смешанный с ароматом моей кухни.

— Ань, — начал я осторожно. — Я не хочу давить. Я знаю, что сейчас не время...

— А когда время? — перебила она. — Когда мы разберемся с Ильей? Когда дети вырастут? Когда ты снова уйдешь в свою гордость, а я — в свою?

Она повернулась ко мне всем телом, и я увидел слезы на ее ресницах.

— Я устала ждать, Марк. Я устала бояться. Я устала быть сильной. Я хочу быть просто женщиной. Твоей женщиной. Если ты еще этого хочешь. Ситуация с Ильей сильно меня подбросила…

Я не ответил. Просто взял ее лицо в ладони. Она не отстранилась. Наоборот, закрыла глаза и выдохнула — долго, прерывисто, как будто отпускала что-то, что держала внутри годами.

— Хочу, — выдохнул я. — Больше всего на свете.

Я поцеловал ее.

Не так, как целовал раньше — нетерпеливо, жадно, словно боясь упустить. Я целовал ее медленно, вкладывая в этот поцелуй все, что не смог сказать словами за полтора года. Прости, я был идиотом. Ты — моя жизнь. Я не отпущу. Никогда.

Она ответила. Сначала робко, неуверенно, как будто училась заново. А потом сильнее, отдаваясь этому ощущению, забывая о том, что происходит за пределами этой комнаты, этого дивана, этого момента.

— Пойдем наверх, — прошептал я ей в губы хрипло.

Она кивнула.

Мы поднялись по лестнице почти бесшумно. Прошли мимо комнаты, где спала Лика, мимо кабинета, где сопел Даня. Моя спальня была в конце коридора, и когда дверь закрылась за нами, я выдохнул с облегчением. Не от того, что мы спрятались, а от того, что этот момент наконец настал.

Аня стояла у окна. Свет от уличных фонарей падал на ее лицо, делая его почти нереальным. Она обернулась, и в ее глазах я увидел не только желание. Я увидел доверие. То самое, которое я едва не разрушил вчера. То, которое она дарила мне сейчас заново.

— Я не буду торопиться, — сказал я, подходя к ней. — Я хочу запомнить каждую секунду.

Она молчала. Я взял ее за руку, поднес к губам, поцеловал кончики пальцев. Потом запястье. Потом — сгиб локтя. Она вздрогнула, когда мои губы коснулись нежной кожи.

Я расстегивал пуговицы ее блузы медленно, одну за другой. Не потому что не мог быстрее — потому что каждая расстегнутая пуговица была словно снятая броня. Она смотрела на меня, не отводя глаз… Женщина, которая позволяет мужчине снять с нее защиту. Становящаяся перед ним действительно уязвимой…

Когда блуза упала на пол, я замер. Провел ладонью по ее плечам, по ключицам, чувствуя, как дрожит ее кожа под моими пальцами.

— Красивая, — прошептал я. — Самая красивая…

Она потянулась ко мне, начала расстегивать мою рубашку. Ее пальцы дрожали, и я накрыл их своими, помогая.

— Не пожалеешь? — ее вопрос ошпарил.

— Не пожалею, — ответила она твердо. — Я уже жалела о том, что не сделала. Хватит.

Ее слова развязали что-то во мне. Я подхватил ее на руки — она была легкой, почти невесомой — и опустил на кровать. Свет от фонарей рисовал на ее теле золотистые полосы.

Я разделся, не спеша, давая ей время остановить меня, если она захочет. Но она молчала. Просто следила за моими движениями, и ее дыхание становилось глубже.

Наши тела встретились — горячие, живые, настоящие. Я целовал ее лицо, шею, плечи, грудь, живот, каждый раз задерживаясь на секунду дольше, чтобы она привыкла, чтобы расслабилась. Она выгибалась под моими губами, и ее тихие стоны были музыкой, которую я ждал годами.

— Марк, — прошептала она, когда я навис над ней. — Пожалуйста...

Я не заставил ждать...

Не было ни спешки, ни суеты. Был ритм, который мы находили вместе. Она шептала что-то, я не разбирал слов — только интонации, только тепло ее дыхания на своей шее. В какой-то момент она впилась ногтями мне в спину, выгнулась, и я почувствовал, как ее тело содрогается от первого спазма. Не отпуская, не ускоряясь, я дал ей время, а потом позволил себе упасть в этот водоворот следом.

Мы лежали в темноте, переплетенные, мокрые от пота, и я чувствовал, как бьется ее сердце. Ровно, спокойно, в унисон с моим.

— Это было... - начала она, но не закончила.

— Это было правильно… Впервые за долгое время — правильно.

Я поцеловал ее в макушку.

— Спи, — сказал я. — Я никуда не уйду.

— Знаю, — ответила она и закрыла глаза.

Я смотрел на нее, на светотени, скользящие по ее лицу, и думал о том, что это только начало. Впереди война с прошлым, разборки с Ильей, вопросы без ответов. Но сейчас, в этот момент, у меня было все, что нужно. Моя женщина. Мои дети. Мой дом.

Остальное — решаемо.

Ради них.

Парадокс- то, от чего он отказался без сожаления и сомнений, для меня стало целым миром…