АННА

Я не помню, как вышла из здания ЗАГСа.

В памяти остались только обрывки: сестра, Лена, подхватывает меня под руку, что-то быстро говорит работнице, та испуганно кивает. Сзади — грохот захлопнувшейся двери, приглушенные мужские голоса, переходящие в рык. Илья что-то кричит Марку. Марк осаживает его стальным, шипящим шепотом. Им есть что делить. Им есть о чем спорить. Им даже есть, кого ненавидеть друг в друге…

А у меня нет ничего.

Даже ненависти. Потому что ненависть — это тоже чувство, а я — пустой сосуд, из которого вычерпали все до дна. Остался только противный, скрежещущий осадок на стенках.

Лена тащит меня к машине. Я слышу свой голос — ровный, чужой, механический:

— Отвези меня домой. К детям.

— Ань, может, ко мне? — Лена смотрит на меня с ужасом. — Тебе нельзя сейчас одной. Ты белая, как мел. Давай я позвоню...

— Нет. Домой. Я должна быть с ними…

Я не знаю, откуда во мне берется эта сила. Наверное, оттуда же, откуда у утопающего — судорога, заставляющая хвататься за воздух. Дети. Там Даня и Лика. Они не знают, что их отец жив. Они не знают, что он предатель. Они не знают, что человек, которого они почти назвали новым папой, — лжец и соучастник. Они просто ждут маму, которая обещала вернуться и все им рассказать.

Что я им скажу?

«Дети, ваш папа не болел. Он просто устал от нас и уехал на Бали с тетей. А дядя Марк, который вас водил в аквапарк, знал об этом все время, но молчал, потому что хотел занять папино место»?

Какими словами это говорят восьмилетнему ребенку? Как смотрят в глаза шестилетней девочке, которая до сих пор вздрагивает, когда слышит слово «папа»?

Я сижу на пассажирском сиденье и смотрю в одну точку. За окном проплывает город. Люди спешат по своим делам. Солнце светит. Мир не рухнул. Он продолжает вращаться с равнодушием часового механизма. Только мой мир разлетелся на осколки, и эти осколки теперь режут изнутри. Словно бы крушение… моего самолета… И реально ведь, получается, для меня авиакатастрофа все равно была…

— Ань, — Лена осторожно трогает меня за плечо, когда мы останавливаемся на светофоре. — Ты как?

— Я хочу понять одну вещь, — говорю я, не поворачивая головы. — Ты знала?

Лена вздрагивает.

— Что? Нет! Ань, ты что! Я ничего не знала! Я клянусь тебе! Я думала, он погиб!

— Хорошо, — перебиваю я. — Верю.

И действительно верю. Лена не умеет врать. Если бы она знала, она бы спалилась в первую же минуту. Она слишком эмоциональная, слишком живая. Не то что я теперь. Самое ужасное, что я сейчас всех подозреваю…

— Но Марк... — Лена мнется. — Ань, ты уверена, что он... ну, что он специально? Может, он правда хотел тебя защитить?

Я молчу. Потому что не знаю ответа. Потому что в этой темноте, куда я провалилась, нет места для адвокатов. Есть только факты: Марк знал. Марк помог Илье сбежать. Марк полтора года смотрел, как я умираю от горя, и молчал. А потом... потом ждал. Приручал. Занимал место.

Он говорил, что любит. Может, и правда любит. Но разве любовь строится на лжи? Разве можно войти в чужой дом через дверь, которую запер предатель, и назвать это спасением?

Мы подъезжаем к поселку. Знакомые улицы, знакомые дома. Наш — светлый, двухэтажный, с яблоневым садом, который мы с Ильей сажали вместе. Дура. Какая же я дура. Я поливала эти яблони, думая о нас. А он в это время, наверное, поливал чем-то другим свою... Ту, ради которой он притворился мертвым.

В горле встает ком. Тошнота подкатывает к горлу, но я давлю ее усилием воли. Не сейчас. Потом. Дома. В ванной. Когда никто не увидит.

Лена паркуется у калитки. Я выхожу, и ноги подкашиваются. Приходится ухватиться за машину, чтобы не упасть. Лена бросается ко мне, но я отстраняюсь.

— Я сама.

— Ань, давай я зайду? Посижу с тобой? Детей уложу? Ты же...

— Нет. — Я смотрю на нее. В ее глазах слезы. Она переживает. Ей правда больно. Но она не понимает главного: мне сейчас нельзя быть с кем-то. Я не вынесу чужого сочувствия. Оно раздавит. Я должна справиться сама. Или не справиться — это уж как выйдет. — Лен, пожалуйста. Я позвоню. Если что — позвоню. Но сейчас мне нужно побыть одной. С ними…

Она колеблется. Вижу, как ей хочется спорить, возражать, защищать. Но что-то в моем лице, наверное, останавливает.

— Хорошо. — Она обнимает меня, быстро и крепко. — Но ты звони. В любое время. Я приеду.

— Спасибо.

Я иду к дому. Ключи звенят в руках. Странно, руки не трясутся. Вообще ничего не трясется. Внутри — вакуум. Такое ощущение, что меня заморозили, а потом разморозили неправильно, и теперь я существую в режиме энергосбережения.

Дверь открывается. Из прихожей слышны голоса — няня возится с детьми в гостиной.

— Мама! — Лика первой вылетает навстречу. Она в пижаме, с зайцем под мышкой, щеки розовые после ванны. — Мамочка, ты пришла! А мы тебя ждали! А дядя Марк где? А как же свадьба?

Я приседаю, обнимаю ее. Вдыхаю запах детского шампуня. Самый родной запах в мире.

— Дядя Марк... сегодня не придет, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У него дела.

— А завтра? — Даня появляется в дверях гостиной. Смотрит на меня с подозрением. Дети — они чувствуют. У них радар на материнское состояние настроен точнее любого прибора. — Он обещал в воскресенье в кино.

— Даниил, — я встаю, беру себя в руки. — Мы поговорим об этом завтра. Хорошо? Сейчас поздно. Вам пора спать.

— Но мультик! — тянет Лика.

— Без мультика. — Я целую ее в макушку. — Идем. Я вам почитаю.

Чтение становится спасением. Я сижу на краю кровати Лики, раскрываю книжку про Винни-Пуха и читаю механически, не вникая в слова. Главное — ритм. Главное — не сорваться. Лика засыпает быстро, уткнувшись носом в зайца. Даня дольше ворочается, но тоже сдается.

Я сижу в темноте, слушая их дыхание, и думаю: как я скажу им завтра? Что я скажу? «Ваш папа не умер, он просто вас не любил»? Нет. Этого я не скажу никогда. Пусть лучше думают, что он погиб героем, чем узнают правду. Для детей он останется тем, кем был — папой, который улетел в командировку и не вернулся. Я не отниму у них эту память. Даже если она фальшивая. Даже если ради этого мне придется врать им всю жизнь.

Но внутри, в той черной пустоте, где недавно было сердце, поднимается что-то другое. Не боль. Не гнев. Агония. Чистая, беспримесная агония осознания.

Я перебираю в голове каждый день полутора годов. Каждую минуту, когда я рыдала в подушку. Каждую ночь, когда не могла уснуть без таблеток. Каждый детский вопрос «а когда папа вернется?», на который я придумывала безобидные отговорки. И все это время он был там. Живой. Здоровый. С ней.

С женщиной, которую я не знаю. С женщиной, из-за которой он обменял нас на тропический рай.

Мой брак с Ильей... Он был ненастоящим. Осознание приходит не сразу, оно наползает медленно, как туман. Все эти годы я любила не человека, а картинку. Идеального мужа, отца, семьянина. А настоящий Илья — тот, который сбежал при первой возможности от скуки и обязательств, — существовал всегда. Просто я отказывалась его видеть. Я сама построила этот мир из иллюзий, и теперь он рухнул, похоронив под обломками не только память о нем, но и меня саму.

А Марк... Марк, который был рядом. Который держал за руку, когда я тонула. Который кормил детей и чинил кран. Который ждал полтора года и дождался-таки моего «да». Он использовал мое горе. Он вошел в дом через черный ход предательства и поселился в моем сердце под видом спасителя.

Я ненавижу Илью. Я ненавижу Марка. Но больше всего я ненавижу себя — за то, что повелась. За то, что позволила себя утешить. За то, что открылась. За то, что, стоя в том дурацком платье цвета шампань, чувствовала не только страх, но и... надежду. Трепет. Женскую радость от того, что меня выбрали.

Идиотка. Какая же я идиотка…

Дети засыпают. Я сижу еще несколько минут, потом встаю, на цыпочках выхожу из комнаты, прикрываю дверь. Спускаюсь вниз. В гостиной горит торшер, который забыла выключить няня. Я выключаю его, погружая комнату в темноту, и прохожу на кухню.

Ноги несут меня к стойке. К той самой, где год и шесть месяцев назад разбилась чашка с кофе, когда диктор объявил о катастрофе. Я провожу рукой по гладкой поверхности мрамора. Холодный. Как все в моей жизни теперь…

Звонок. Лена. Я сбрасываю. Пишет сообщение: «Ань, ты как? Нужна тебе?»

Я смотрю на экран. Нужна. Очень. Чтобы обняла. Чтобы разревелась в ее плечо. Чтобы не было так страшно в этом доме, где каждый угол пропитан ложью.

Пальцы набирают ответ: «Нет. Я справлюсь. Мне надо побыть одной. Подумать. Завтра позвоню».

Отправляю и выключаю звук. Телефон ложится на столешницу экраном вниз. Я наливаю себе воды. Пью большими глотками, пытаясь затолкать обратно слезы, которые подступают к горлу. Не получается. Слезы все равно текут — тихо, беззвучно, по щекам, в стакан, на платье цвета шампань, которое я так и не сняла.

Я смотрю в темное окно. За стеклом — сад. Голые ветки яблонь качаются на ветру. Где-то там, в глубине, скрипит старая калитка. Звук тоскливый, заунывный. Как будто сам дом оплакивает вместе со мной.

Я думаю о том, что будет завтра. О том, как жить дальше. О том, что мое будущее, которое я с таким трудом выстроила из пепла, рассыпалось в один день. Нет, в один час. В одну минуту. В тот момент, когда дверь ЗАГСа распахнулась и на пороге появился он.

Телефон на столешнице вибрирует коротко — смс. Я не смотрю. Потом еще раз. И еще. Наверное, Лена. Или Марк. Или даже Илья — нашел же он как-то ЗАГС, вспомнит и старый номер, пусть и стер его из своей жизни. Пусть. Мне плевать. Я не отвечу.

В доме тихо. Только ветер шуршит за окнами и где-то в системе отопления тикают трубы. Обычные ночные звуки. Раньше я их не замечала. Сейчас каждый звук отдается в пустоте, как удар.

Я ставлю стакан в раковину, поворачиваюсь... и замираю.

Звук. Другой. Не ветер. Не трубы.

Скрип половицы. Наверху. Там, где детские.

Сердце пропускает удар. Я вслушиваюсь до звона в ушах. Тишина. Наверное, показалось. Наверное, дом оседает. Старый же...

И тут — снова. Шорох. Легкий, крадущийся. Кто-то идет по коридору второго этажа…