Я шагнул с поляны под сосновые ветки. За спиной зашуршала шаги, едва слышно звякнуло железо, разведчики выстроились цепочкой и двинулись за мной по узкой лесной дороге.

Панкратов шел следом с пулеметом на плече. Вторым шёл Климчук с плоским металлическим кофром, в котором лежали детонаторы, машинка и провода. Сумку с тротиловыми зарядами нес Кулешов. Следом шагал Гаврилюк. Замыкал строй Зимин.

Чем дальше мы уходили от хутора, тем плотнее становилась темнота. Поляна осталась за спиной, слабый свет звезд с открытого неба исчез. Я различал дорогу лишь по тому, что тропа между деревьями была немного светлее. Колеи от колес иногда терялись во мраке, и тогда приходилось приседать и искать их чуть ли не наощупь.

Постепенно вонь старой гари, тянувшаяся с хутора, ослабла. Ее сменили запахи прелых листьев и хвои. Комары вились вокруг, жалили шею, щеки и лоб, забирались под воротник, садились даже на нос. Отмахиваться приходилось осторожно, чтобы не задеть ветки.

Я считал изгибы тропы. После низины должен был появиться участок, где колею плотно обступали елки. От него до просёлка оставалось недалеко.

Когда под сапогами зашуршала сухая хвоя, я остановился и прошептал:

— Дальше пойду один. А то Круглов и Седых могут пальнуть с перепугу, если услышат, как мы тут толпой ломимся.

— Толпой… ломимся, — насмешливо фыркнул Панкратов.

На самом деле мы двигались почти бесшумно.

Я снял автомат с плеча и пошел вперёд. Через несколько шагов остановился и вгляделся в темноту. Там ничего не шевельнулось. Сделал ещё пару шагов.

— Круглов, — позвал я вполголоса. — Это Сошников.

Ответа не последовало.

— Круглов, свои идут! — сказал я чуть громче.

Справа, у поваленного ствола, едва заметно шевельнулась тень.

— Подходи, — донёсся знакомый голос.

Я приблизился к укрытию. Круглов лежал за стволом, направив автомат на меня. Седых находился левее, едва различимый на фоне папоротника.

— Всё спокойно? — спросил я.

— Никого, — ответил Круглов. — Один раз слышали какой — то гул, но далеко. По дороге никто не проезжал. Ты чего — то рано — я думал, вы нас только на рассвете смените.

— Мы привели весь взвод. И принесли оба пулемета.

Седых приподнялся на локте.

— Значит, остаёмся здесь?

— До приказа на отход. Будем устраивать нормальные позиции.

Мишка выбрался из папоротника и размял затёкшие плечи.

— Давно пора. Вдвоём здесь только и остается, как надеяться, что немцы не полезут.

Когда разведчики добрались до укрытия под поваленной сосной, Зимин первым делом распорядился:

— Мишка, первая огневая точка будет здесь. Держи пулемёт.

Седых установил «МГ», просунув ствол в щель под стволом.

— Как сектор? — спросил Зимин.

— Неплохой! — ответил Седых. — Как рассветет, надо будет его слегка расчистить, а то вон те кусты примерно треть перекрывают.

Панкратов поставил свой пулемет прикладом на землю, расправил плечи, осмотрелся и повернулся к сержанту.

— Куда второй ставить?

— С той стороны поворота, Матвей, — сержант ткнул рукой куда — то в темноту. — Место выбери сам, не мне тебя учить, только постарайся не ближе двадцати метров от дороги.

— Понял, командир, — здоровяк канул во мглу.

— Так, теперь автоматчики… — Зимин расправил усы. — Кулешов — налево, вот к той елке. Гаврилюк — направо, за ту ольху. Пока темно — выкопайте ячейки для стрельбы лёжа, сектора утром проверите.

Разведчики ушли на указанные позиции.

Сержант повернулся ко мне.

— Вовка, начинайте минирование. Только совсем близко к дороге не лезьте.

— Я и не собирался. Заряды нужно поставить неподалеку от обочины, в траве и под кустами, иначе их заметят раньше, чем немцы спешатся с техники.

— В темноте разберешься? — уточнил Зимин.

— Днём здесь всё рассмотрел, — ответил я.

— Тогда, работай, — кивнул сержант.

Я повел Климчука к дороге. Заряды я планировал установить на участке около пятидесяти метров, через каждые шесть — семь шагов. Дойдя до обочины, я показал рукой направление линии.

— Заряды ставим отсюда и до изгиба. Первый заряд здесь. У самого поворота. Второй и третий — в пяти шагах от первого. Взорванный грузовик должен перекрыть съезд на тропу до хутора.

Я прошёл несколько шагов по просёлку.

— Следующую группу зарядов ставь у тех сосен. Там дорога сужается. Объехать не смогут.

Климчук присел и огляделся.

— Вот там тоже место хорошее, аккурат напротив поворота. Может и туда штуки три воткнем?

— Нет, не пойдет, минируем только с одной стороны.

— Почему? — удивился Климчук.

— Потому что кабель не должен пересекать дорогу. Если протянем его поперек, грузовик порвёт. Или немцы после спешивания заметят. Кабель должен идти по одной обочине.

Сапёр кивнул.

— Понял. А подрывную машинку где разместить?

— Рядом с командиром, он должен дать команду на подрыв. Значит — вот за тем поваленным деревом, где Круглов и Седых устроились. Там и Зимин засядет, обзор оттуда отличный.

Климчук несколько минут осматривал участок, словно видел в темноте лучше меня.

— Провод проведу под травой, за корнями. Кабеля должно хватить до укрытия.

Климчук поставил трофейный металлический кофр на землю и откинул крышку. Внутри, в суконных гнёздах, лежало всё необходимое для минирования. Катушка тонкого медного кабеля. Два десятка электровзрывателей с блестящими контактами. Немецкая подрывная машинка «Glühzünder 37», чуточку компактнее нашей «ПМ–1».

Климчук вынул машинку, провёл пальцем по клеммам, повернул рукоятку. Она двигалась плавно, без заеданий. Потом извлёк взрыватели и катушку кабеля. Я помог донести сумку с зарядами. Климчук начал копать ямку под закладку прямо руками, действуя на ощупь.

— Глубоко не закапывай, — посоветовал я. — Нам надо, чтобы у грузовика колеса и днище повредились, а не кротов пугать.

Он вернул часть земли обратно, прижал ладонью и вставил в лунку тротиловую шашку. Установил взрыватель, подсоединил провод. В темноте оценить его работу было невозможно, и я решил, что на рассвете пройдусь вдоль минной линии и проверю маскировку.

Дальше пошло по накатанной — я показывал место, он ставил заряд и выводил кабель. Там, где кабель мог оказаться на виду, его затаскивали глубже в лес, обходя стволы деревьев и заросли.

— Жестко не натягивай, — предупредил я. — Если кто — нибудь случайно заденет, вырвет контакт.

— Я небольшой запас оставляю, — буркнул Климчук.

— Только не на виду.

— В темноте всё равно не видно.

— Утром будет видно.

Климчук ничего не ответил, но уложил кабель свободнее и присыпал хвоей.

Сколько времени прошло, определить было невозможно. Спина заболела от постоянных наклонов. Пальцы онемели от холодной земли. Комары искусали все открытые поверхности тела.

Из леса доносился едва слышный скрежет лопат. Разведчики копали стрелковые ячейки. Время от времени Зимин останавливал работу.

— Слушаем.

Все замирали.

Ветки шелестели от ветра, где — то кричала ночная птица, жужжали комары. Двигателей слышно не было.

— Продолжаем, — разрешал сержант.

Когда последние заряды заняли свои места, Климчук повёл общий кабель к нашему главному укрытию, совмещающему функции пулеметной точки и командного пункта. Там он выкопал небольшую нишу и установил туда машинку.

Сержант, проверив, как устроились Панкратов и автоматчики, подошёл к нам.

— Закончили?

— Заряды стоят вдоль правой обочины, — доложил Климчук. — Кабель нигде не пересекает дорогу. Подрывная машинка подключена.

— Подрыв только по моей команде! — лишний раз напомнил Зимин.

— Понял, командир, — кивнул сапер.

— Где установлены мины?

Климчук показал рукой:

— От поворота и до изгиба, примерно пятьдесят — шестьдесят метров. Глубина — два — три шага в лес от обочины. Кабель протянут под травой и хвоей.

— Молодцы, славно поработали! — похвалил Зимин. — Теперь можно и перекусить — у нас немного сухарей осталось.

Мне досталось две штуки. Я уже приноровился их есть — надо было несколько минут рассасывать во рту, как карамельку, кусок твердого, как деревяшка, хлеба, а потом еще пару минут жевать. Тогда сухари даже казались вкусными.

Круглов съел свою долю быстрее всех.

— Эх, только размялся, а уже финиш… — пробурчал разведчик.

— На хуторе картошка осталась, — обрадовал его Зимин. — Если Коваленко добился разрешения развести костер, они ее сварят. Утром пожрешь тепленькую.

— До утра ещё дожить надо, — проворчал Круглов.

— Доживем, если болтать перестанешь, — отрезал Зимин.

Даже после такой незамысловатой еды навалилась сонливость. Пока я суетился, ставил заряды, тело держалось. Стоило остановиться, как веки словно налились свинцом.

— Зима, предлагаю спать по очереди, — едва ворочая языком, сказал я. — Нет смысла всем вместе сидеть в темноте.

— Согласен, — кивнул сержант. — Первыми дежурят Круглов, Кулешов и я. Седых, Панкратов, Гаврилюк, Климчук и Сошников отдыхают. Через два часа сменим. Спать в ячейках. Оружие рядом. Никто не уходит дальше нескольких шагов.

Я улёгся рядом с Седых. Земля была холодной. Под боком мешал корень. Автомат положил у правой руки, чтобы схватить его сразу. Закрыл глаза и сразу провалился в сон.

Приснились дочки. Наверное, потому, что о них напомнила Катя Соболева. Я стоял на знакомой московской улице. Дома по обеим сторонам выглядели такими, какими я помнил их много лет назад. Светлые фасады, открытые окна, молодые липы вдоль тротуара. Солнце лежало на мостовой широкими золотистыми пятнами.

На противоположной стороне стояли Лиза и Катя. Не в нынешнем возрасте, а совсем маленькие — Лизе на вид лет двенадцать, Катюше лет семь. На обеих легкие летние платьица, волосы заплетены в косички. Старшая дочка держала младшую за руку, худенькая, серьёзная. Они явно собирались перейти улицу.

— Девочки, стойте! — крикнул я. — Дождитесь меня!

Они не услышали.

Лиза посмотрела сначала направо, затем налево, как мы ее учили, и потянула сестру за собой. Они сошли с тротуара. Шаг, второй, третий.

— Стойте там! — заорал я.

Лиза подняла голову и, наконец, увидела меня. Улыбнулась. Катя тоже заметила отца, замахала свободной рукой и радостно засмеялась.

Они продолжили идти.

Из — за угла донёсся рёв моторов.

Сначала на улицу выскочили немецкие мотоциклы. Коляски подпрыгивали на мостовой, пулемётные стволы смотрели вперёд. За мотоциклами показался броневик. Следом шли грузовики.

Моторы ревели. Из выхлопных труб валили густые клубы дыма, расползались над проезжей частью и закрывали дома.

— Лиза! Катя! Назад! — в отчаянии завопил я.

Дочки меня не слышали.

Они улыбались и шли навстречу.

Я бросился к ним.

Бежал изо всех сил, но двигался мучительно медленно, будто воздух стал густым, как кисель. Я рвался вперёд, но расстояние не сокращалось.

Зато приближалась немецкая армада.

Уже можно было разглядеть лица мотоциклистов под касками, защитные очки, ремни на груди. Броневик шёл за ними, покачиваясь на неровностях. Над грузовиками стлался чёрный дым.

Лиза крепче сжала Катину руку. Катя засмеялась и шагнула дальше.

— Стойте! — надрывался я. — Стойте!

Они не слышали.

Пространство словно растянулось. Между мной и дочками возникла невозможная дистанция. Я видел каждую пуговицу на Катином платье, каждую ленту в Лизиных косах, но не мог приблизиться.

Рёв моторов стал оглушительным.

Первый мотоцикл подлетел вплотную.

— Стойте!

Я проснулся от собственного крика.

Резко приподнялся, и сразу схватился за автомат. Сердце колотилось так, будто я только что бежал через всю Москву.

Перед глазами ещё стояли дочери. Но надо мной склонился Зимин.

— Вовка, ты чего? — вполголоса спросил сержант. — Ты так орал. Что тебе приснилось?

Я перевёл дыхание и провёл ладонью по лицу, стирая испарину.

— Да ничего особенного, Зима. Дорогу переходил в неположенном месте.

— Вставай, нарушитель уличного движения. Твоя очередь дежурить, — Зимин улёгся на землю. — Если что услышишь, буди сразу.

— Понял.

Потянулись часы ночного дежурства.

Ветер стих, верхушки сосен почти не шумели. Из низины доносилось кваканье лягушек. Несколько раз в кустах шуршал зверёк. На траве начала собираться роса.

Издалека донесся низкий гул. Я прижал ухо к земле, но вибрации не ощутил. Седых припал к пулемёту. Климчук повернул голову в сторону просёлка.

Гул постепенно затих.

— Может, ветер в дальнем лесу? — прошептал Седых.

— Скорее всего, это самолеты, — сообразил я. — Пролетели на большой высоте.

Мы ещё долго ждали повторения. Ничего не произошло.

Темнота начала отступать незаметно. Сначала противоположная обочина стала чуть светлее. Затем стволы сосен отделились друг от друга. Небо посерело. Потом над кронами появилась оранжевая полоса.

Зимин проснулся сам, словно почувствовал рассвет. Огляделся, кивнул нам, с силой потер ладонями лицо.

— Подъем! — тихо скомандовал сержант. — Надо проверить маскировку позиций.

Разведчики выбрались из ячеек, размяли затёкшие руки и ноги.

— Круглов, Седых! Остаетесь на месте! — распорядился Зимин. — Вовка, пошли. Глянем, как ребята замаскировались.

С первым светом обнаружилось то, чего ночью увидеть было невозможно.

Позиция Панкратова скрывалась за вывороченными корнями, но у края ячейки выделялась свежая земля.

— Матвей, присыпь хвоей! — посоветовал Зимин. — Только не ровной полосой.

Панкратов принёс несколько горстей старых иголок и разбросал поверх импровизированного бруствера.

— Ну, вот, теперь вообще ничего не видно, — порадовал разведчика сержант. — Дай — ка, я на твое место лягу, проверю сектор стрельбы.

Матвей посторонился, и Зимин лег за пулемёт.

— Зима, раздвоенную сосну справа видишь? — спросил я.

— Теперь вижу, — откликнулся сержант, поводив стволом по горизонтали. — Отчетливо. Матвей, эта сосна — граница твоего сектора. В случае боя старайся за нее врагов не выпускать — они в мертвую зону уйдут и смогут с фланга подобраться.

— Понял, командир, — кивнул Панкратов.

Он снова занял свою ячейку, а мы пошли проверять, как устроились автоматчики. Гаврилюк и Кулешов отрыли неглубокие окопчики в глубине леса, метрах в тридцати от обочины. Сектора стрельбы оттуда были не такими широкими, как у Матвея. Но ближе подходящих мест не нашлось.

Я отошёл к дороге и посмотрел на них. Кулешова вообще не было видно, но за деревьями и кустами белела повязка на голове Гаврилюка.

— Гриша, тебя видно! Бинт выдает! — огорошил я следопыта.

Гаврилюк не сразу сообразил, что я имею в виду — настолько привык к повязке, что перестал ее замечать. Потом все — таки понял, что представляет собой отличную мишень, достал из кармана штанов какой — то замызганный кусок ткани и замотал им голову.

— А так, Володь?

Я присмотрелся.

— Слева край бинта виден.

Гаврилюк подтянул ткань ниже.

— Теперь?

— Нормально.

Солнце показалось над лесом. Пользуясь тем, что вокруг по — прежнему было тихо, мы с сержантом еще раз обошли позиции и придирчиво их осмотрели с разных ракурсов. При свете стало ясно, что обе пулемётные точки расположены удачно. Они находились примерно в двадцати пяти — тридцати метрах от дороги. Седых держал поворот и участок перед ним. Панкратов перекрывал продолжение до самого изгиба.

— После начала стрельбы никто не перебегает. Каждый остаётся на месте. Никаких контратак! — довольно громко, чтобы его услышали все, сказал Зимин. — Сидим на жопе и расстреливаем врага с пистолетной дистанции. Отходить без команды запрещаю!

— Поняли, командир, — вразнобой ответили разведчики.

После проверки позиций мы с Климчуком занялись зарядами. Теперь, после рассвета, следы ночной работы стали заметны.

У первого заряда край дёрна образовал слишком ровную линию. У следующего заряда почва немного просела. Если не знать, что в земле лежит тротиловая шашка, вроде бы не особо и видно, но вдруг среди немцев найдется внимательный человек. Мы засыпали неровности хвоей и пошли дальше вдоль линии минной закладки. Изредка я приседал, чтобы приглядеться поближе. Каждый раз я думал: как на это будет смотреть Янкаускас, опытный диверсант. Обычный немецкий солдат, скорее всего, пройдет мимо. Но Янкаускас мог засечь несообразности.

У последнего из зарядов лежал небольшой ком свежей земли.

— Петя, убери!

— Придираешься, Володя.

— Для этого и пришёл.

— Правильно придираешься, — вздохнул Климчук и растёр комок между пальцами.

Я еще раз посмотрел на дорогу.

Заряды закопаны вдоль одной обочины. Они могли остановить грузовик, повредить колёса и днище, ранить солдат. Но осколков почти не будет. И большая часть взрывной волны уйдёт в землю.

Вот бы сюда несколько «монок».

Они бы встали между соснами идеально, под небольшим углом к дороге, с двойным перекрытием веерами поражающих элементов всей ширины проезда. Пехота не успела бы даже рассыпаться. Но до изобретения «МОН–50» оставались десятилетия. Я дал себе обещание поэкспериментировать с подходящими материалами в спокойной обстановке — сейчас, в силу ограниченности любых ресурсов, это было невозможно. Осталось только дожить до этой самой «спокойной обстановки».

Мы вернулись к Зимину.

— Маскировку зарядов проверили, — доложил я. — Кабель нигде не виден. Следы закладки убрали.

— А подрывная машинка? — уточнил сержант.

— Исправна, — ответил Климчук. — Кабель подключён, электровзрыватели в цепи.

— Подрыв только по моей команде! — строго напомнил Зимин. — Давайте, по местам!

Мы заняли ячейки.

Лес уже полностью проснулся. Птицы перекликались в кронах. Просёлок стал виден далеко в обе стороны.

Издалека снова донёсся низкий гул. В первый момент я решил, что это опять мимо пролетают на большой высоте самолеты. Но гул начал приближаться. Я приложил ухо к земле и сразу почувствовал мелкое сотрясение. Нет, это явно не самолеты.

Это были двигатели какой — то тяжелой техники. Сразу несколько. Может быть даже десяток. Причем звук шел не со стороны Клёнников, а со стороны шоссе Кобрин — Малорита.

Зимин поднял руку.

По всей линии окопчиков разведчики замерли, припав к прицелам.

Климчук положил ладонь на рукоятку трофейной «Glühzünder 37».

Из — за изгиба дороги показался угловатый серый нос бронетранспортера.