Пара секунд и боевая машина полностью выползла из — за деревьев — вытянутый узкий корпус с наклонными броневыми листами на полугусеничном шасси — «Sd.Kfz. 251». Гусеницы сминали неровности дороги, мотор низко гудел, в открытом десантном отделении виднелись каски солдат. В передней части корпуса стоял пулемётчик, положив руки на рукоятки «МГ–34». За первым БТР появился второй, следом третий, и ещё прежде, чем из — за изгиба показался четвёртый, я понял, что перед нами не случайный дозор, а крупное механизированное подразделение, ввязываться в бой с которым для нас было бы чистым самоубийством. Но делать было нечего — как говорится, отступать некуда.

Я плотнее прижался щекой к прикладу автомата и подвел мушку к груди пулемётчика. До головного бронетранспортера оставалось около пятидесяти метров, расстояние быстро сокращалось, и с каждой секундой машина становилась крупнее, заслоняя собой просёлок. Позади боевых машин, за серыми угловатыми корпусами, мелькнула высокая кабина грузовика. Рёв десятка моторов сливался с лязгом гусениц, земля под локтями едва заметно подрагивала, запах бензинового выхлопа постепенно забивал ноздри.

Я не мог видеть лиц товарищей, но по их напрягшимся спинам понял — они сейчас, словно туго заведённая пружина. Климчук держал ладонь на рукоятке «Glühzünder».

Зимин не отрывал взгляда от дороги. Головной бронетранспортёр вошёл на участок, вдоль которого под травой, хвоей и тонким слоем земли лежали тротиловые заряды. Они предназначались для грузовиков и высадившейся пехоты, а не для бронированных машин. Близкий взрыв мог повредить гусеницу, сорвать трак, разбить каток или оглушить десант, но существенных повреждений бы не нанес. Уцелевшие немедленно развернут оружие к лесу, и наши позиции за минуту смешают с землёй. Я понимал это, Зимин тоже.

— Не стрелять, — прошептал сержант, не поворачивая головы. — Ждём… ждём…

Его голос едва пробился сквозь грохот моторов. Климчук несколько раз крутанул рукоятку машинки, и опустил ладонь на ключ замыкателя цепи. Я переставил палец с предохранительной скобы на спусковой крючок. Головной БТР поравнялся с нашей позицией. Пулемётчик находился совсем близко, и я мог различить потемневший от пота ремешок каски, влажный воротник мундира и щетину на подбородке. Немец лениво смотрел вперёд, покачиваясь вместе с машиной, и даже не представлял, что в нескольких десятках метров от него лежат люди, каждый из которых уже выбрал цель.

Бронетранспортёр проехал мимо. Его гусеницы подняли пыль, она клубами поползла между стволами, легла на траву и добралась до нашего укрытия. Второй «Sd.Kfz. 251» двигался почти вплотную к первому. Из него тоже высовывался пулеметчик, который как раз в этот момент снял каску и вытирал лоб рукавом. Потом внезапно повернул голову к лесу. Его взгляд прошёл по кустам, по корням поваленной сосны, за которой мы укрывались. Я перестал дышать, хотя понимал, что моя неподвижность ничего не изменит. Немец смотрел ещё несколько секунд, щурясь от пробившегося между деревьями солнечного луча, затем отвернулся и надел каску.

— Ждём, — едва слышно повторил Зимин. — Никому не дёргаться. Климчук, замри!

Второй бронетранспортёр проехал мимо нас. За ним третий, четвертый. Их пулеметчики равнодушно озирали окрестности, не догадываясь о засаде. Машины миновали заминированный участок, и Климчук что — то пробурчал себе под нос, но не пошевелился. Пальцы сапёра сжали ключ так сильно, что побелели костяшки.

За бронетранспортерами появились грузовики «Опель — Блиц». Теперь вся дорога была заполнена техникой. Пыль становилась гуще, выхлопные газы тянулись между соснами сероватым облаком. В открытых кузовах плотно, плечом к плечу, сидели солдаты, держа карабины вертикально между ног. Кто — то дремал, опустив подбородок на грудь, кто — то жевал, кто — то бездумно пялился на стену деревьев. Я насчитал не меньше пятнадцати человек в каждом «Опеле», прежде чем колонна прошла мимо нас.

Я подсознательно ждал случайного торможения любого из грузовиков, поломки, окрика из кузова. Но колонна продолжала двигаться, не снижая скорости. Последний «Опель — Блиц» поравнялся с поваленной сосной, сидящий крайним у заднего борта унтер — офицер повернул голову к лесу, прищурился, словно заметил что — то подозрительное, и спустя секунду спокойно отвернулся.

Грохот движков и лязг гусениц начал удаляться. Сначала он оставался таким же тяжёлым, будто машины остановились совсем рядом, но постепенно отдельные звуки слились в ровный низкий гул. Пыль медленно оседала, между соснами снова проступили зелёные ветви, тёмные стволы и пятна утреннего света. Я продолжал держать автомат у плеча, хотя дорога перед нами опустела. Зимин не давал команды «Отбой», и никто не позволял себе даже поднять голову.

Лишь когда шум моторов стал едва различимым, сержант выдохнул и отнял ладонь от автомата.

— Прошли, — проговорил он, поворачиваясь к Климчуку. — Руку разожми, Петя, а то рукоятку погнёшь.

Климчук медленно убрал пальцы с подрывной машинки, посмотрел на побелевшие суставы и несколько раз сжал ладонь.

— Когда головная машина прямо над первым зарядом прошла, командир, я чуть было не решил, что ты просто не успеваешь команду подать. Еле удержался, — признался сапёр, морщась и растирая затекшие пальцы. — Но мысли всякие в голову лезли. Когда четыре бронированные дуры прут прямо на тебя, мысли вообще становятся очень быстрыми.

— Быстрые мысли полезны, если руки остаются послушными, — заметил сержант. — Подорви ты сейчас закладку, легло бы с десяток немцев, а остальные разнесли бы весь лес вместе с нами. Хорошо, что из наших никто не дернулся.

От пулемета оторвался Седых. Он провёл ладонью по лицу, смахивая пыль, и покосился вслед колонне.

— Четыре бронетранспортёра и восемь грузовиков, — проговорил разведчик, недоверчиво качая головой. — Я сначала считал, а дальше уже начал прикидывать, под каким деревом удобнее помирать. Командир, ты бы заранее предупреждал, что нас будут такие гости навещать.

— В следующий раз пришлю тебе письменное уведомление, — усмехнулся Зимин. — С печатью и подписью немецкого генерала.

Седых осторожно размял плечо, к которому все эти минуты плотно прижимал приклад.

— А я пулемётчика на первой машине уже в прицел поймал, — сказал он, кривя губы. — Сидел, значит, ждал команды, а сам всё думал: если немец сейчас голову повернёт и увидит ствол, успею я первым или нет. Он даже не посмотрел.

Я поднялся на локоть и всмотрелся в пустой просёлок. На дороге остались свежие следы гусениц и шин. Сизый дым из выхлопных труб медленно расползался между деревьями.

— Это явно не по нашу душу, Зима, — произнёс я, опираясь предплечьями о край ячейки. — Четыре «Sd.Kfz. 251» и восемь «Опель — Блиц» с пехотой. Не меньше усиленной роты. Это подкрепление для передового отряда, который засел в Клённиках.

Сержант повернулся ко мне.

— Почему ты так думаешь?

— Так ведь другого «шверпункта» впереди нет, — ответил я. — Либо немцы ждут контрудар из Пинска, и решили усилить оборону, либо сами готовятся наступать на Пинск. Для обычной защиты фланга слишком много людей и техники.

Круглов фыркнул и снова устроился за стволом.

— А если эта рота сейчас доедет до деревни, развернётся и поедет обратно? — поинтересовался он, укладывая автомат перед собой. — Будем второй раз лежать и любоваться?

— Будем, — подтвердил Зимин. — Пока они едут по своим делам и не замечают тропу, нам от них ничего не нужно. Наша задача не настрелять побольше немцев, а прикрыть хутор и дать машинам выбраться.

— Да умом — то я всё понимаю, командир, а руки чешутся врезать по гадам длинной очередью, — вздохнул Круглов. — Особенно когда их рожи так близко видишь.

— Следи за дорогой, Петя. Вдруг следом ещё кто — нибудь едет! — сказал Зимин. — Всех касается! Не расслабляться! Проверить оружие и тихо сидеть на месте. Из ячеек вылезать только по большой или малой нужде.

Разведчики снова замерли в своих укрытиях. Лес принял прежний вид. Если бы случайный человек вышел на просёлок, он увидел бы лишь поваленную сосну, густой кустарник, старые деревья и полосы солнечного света на хвое.

Утро постепенно вступало в свои права. Солнце поднялось над верхушками, лучи пробились сквозь кроны и легли на землю длинными светлыми столбами. В этих столбах кружились мелкие насекомые, каждая паутинка между ветвями вспыхивала золотом, а каждая росинка на траве сверкала, как бриллиант. Под деревьями сохранялась влажная прохлада, пахло хвоей, корой и сырой землёй, но дальше, на открытой полосе дороги, уже чувствовалось приближение жаркого дня.

Время тянулось медленно. После прохода первой колонны любое движение казалось опасным. Один раз над дорогой пролетела крупная птица, её тень скользнула по колеям, и Круглов сразу поднял ладонь, предупреждая остальных. В другой раз из кустов вышла белка, остановилась почти напротив поваленной сосны, посмотрела на нас чёрными бусинами глаз и перебежала просёлок. Седых проводил её взглядом, но даже не улыбнулся.

Я лежал, положив автомат рядом, и прислушивался к лесу. Шум колонны давно исчез. Со стороны хутора не доносилось ни звука, да и не могло доноситься: два километра леса надёжно отделяли нас от поляны. Оставалось только гадать, как идут работы на гати, успели ли водители подготовить грузовики к движению. Неизвестность раздражала сильнее голода. Мы никак не могли ускорить людей, которые рубили деревья и укладывали брёвна далеко отсюда.

Прошёл примерно час. Зимин сменил Круглова у наблюдательной щели, позволив ему размять затёкшие ноги. Разведчик осторожно отполз за ствол, выпрямился лишь под прикрытием густых ветвей и несколько раз присел.

— Командир, — прошептал он, кривясь от боли в коленях, — если немцы не вернутся, я до вечера сам в дерево превращусь. Корни уже пустил.

— Полезное превращение, — усмехнулся сержант. — Деревья меньше разговаривают и лучше маскируются.

— Зато стрелять не умеют.

— Ты тоже пока не стреляешь.

Круглов хотел возразить, но передумал и вернулся в ячейку. Солнце поднялось ещё выше. Световые пятна на земле медленно переместились, одно из них добралось до края моей позиции и начало нагревать рукав гимнастёрки. Я отодвинул локоть в тень, проверил магазин автомата и снова посмотрел на просёлок. Никаких машин, людей или животных. К нашему счастью и радости.

Примерно через два с половиной часа после прохода колонны на тропе со стороны хутора послышался топот ног. Кто — то бежал, не особенно заботясь о скрытности, подскальзываясь на корнях и цепляя ветви. Зимин поднял кулак. Все приготовились, хотя направление было тыловым.

Между соснами показался Баранов, молодой водитель «ЗИСа». Он бежал, держа в руках два закопчённых котелка. Парень тяжело дышал, волосы прилипли ко лбу, гимнастёрка потемнела на груди и спине. Заметив направленный в его сторону автомат Круглова, он замедлил шаг и поднял локти, не выпуская котелков.

— Свои, ребята! — выдохнул Баранов, останавливаясь за деревьями. — Не стреляйте, это я!

— Вижу, что не немецкий генерал, — проворчал Зимин, выбираясь из укрытия настолько, чтобы связной заметил его. — Топаешь на весь лес, как слон. Подходи в обход папоротника, а то всю маскировку нам нарушишь.

Баранов обошёл позицию с тыла, приблизился к поваленной сосне и поставил котелки на землю. Несколько секунд он стоял, уперев ладони в колени, втягивал воздух открытым ртом и пытался восстановить дыхание.

— Ну, говори, — потребовал сержант, внимательно глядя на водителя. — Раз тебя прислали бегом, значит, работа закончена?

Баранов выпрямился, вытер лоб рукавом и виновато поморщился.

— Не закончена, товарищ сержант. Вернее, вроде бы уже закончили, и решили по ней грузовик прогнать. Пустой. Ваш «Опель». И на одном участке под его весом брёвна разошлись, пришлось всё разбирать и усиливать поперечинами. Лейтенант Смирнов просил ждать на месте и позиции без приказа не оставлять.

— Сколько ждать? — нахмурился Зимин.

— Точного времени он не назвал, — перевёл дыхание Баранов. — Велел передать дословно: «Скажи Зимину, что закончим при первой возможности. Пусть держит дорогу, пока не пришлю связного с приказом на отход». Я так и передаю.

Сержант некоторое время смотрел в сторону хутора, хотя за деревьями не мог увидеть даже тропу.

— Ладно, — проговорил он. — Передай Смирнову: в сторону Клёнников прошла крупная механизированная колонна. Четыре бронетранспортера, восемь грузовиков с пехотой, не меньше усиленной роты. Нас не заметили, к хутору не свернули.

Баранов широко раскрыл глаза.

— Четыре бронетранспортёра?

— И восемь грузовиков, — кивнул Зимин. — Ты запомнишь, или тебе записать?

— Запомню, — кивнул водитель. — Четыре бронетранспортёра, восемь грузовиков, ушли к Клённикам, поворот не нашли.

— Именно так, — одобрил Зимин. — Что принёс?

Баранов сразу оживился и указал на котелки.

— Картошку. Коваленко сварил «в мундире», без соли. Другой еды уже нет. Раненых накормили, водителям тоже немного перепало, а это вам на всех. Смирнов велел нести быстро, пока не остыла.

Круглов приподнялся за поваленным стволом и с явным уважением посмотрел на котелки.

— Вот теперь вижу настоящего героя, — ухмыльнулся он. — Два километра нёс через лес горячую картошку и… ни одной не съел.

— Я две съел перед выходом. Иначе бы не донёс, — простодушно признался Баранов.

— Честный ты человек, Коля, — одобрил разведчик и шутливо добавил. — А ложки где?

Водитель растерянно хлопнул себя по карманам.

— Ложки не дали.

Мы негромко рассмеялись над незамысловатой «разводкой» «молодого».

— Так ведь картошка «в мундире», её руками можно! — сообразил Баранов.

— Петя, прекрати балаган, — проворчал Зимин, хотя его усы тоже дрогнули от сдерживаемого смеха. — Баранов, ещё новости есть?

— Нет, товарищ сержант. Смирнов велел сразу возвращаться. Если что изменится, пришлёт снова.

Круглов сунул руку в котелок, достал небольшую картофелину и протянул водителю.

— На, возьми за старательность. Еще тепленькая…

— Не возьму, вам самим мало, — замотал головой Баранов.

— Бери, пока предлагаю, — нахмурился разведчик. — Второй раз уговаривать не стану.

Водитель осторожно взял картофелину, спрятал в карман и благодарно улыбнулся.

— Спасибо.

— Беги уже, — отмахнулся Круглов. — А то съедим вместе с тобой.

Баранов развернулся и скрылся между деревьями. Топот быстро затих, ветви перестали качаться, лес снова сомкнулся за ним.

Зимин разделил картошку на восемь примерно равных кучек и раздал бойцам, обойдя все ячейки. Я разломил доставшуюся картофелину, и сразу впился зубами в белую мякоть. Она была мягкой, разваренной, невероятно вкусной. После сухарей даже простая несолёная картошка казалась праздничным блюдом.

— Вовка, — окликнул меня Зимин, когда я закончил с едой, — что думаешь про гать?

— Думаю, нам придётся сидеть здесь ещё несколько часов, — откликнулся я. — Если настил разошёлся под грузовиком на одном участке, значит вполне может сломаться и на других. Пока они прогонят «Опель» по всей гати, пока найдут все слабые места, пока их починят…

— Это часа два — три. Ну и пускай гоняют! — вздохнул Зимин. — Правильно сделали, что решили испытать. Лучше потерять пустую машину и два часа времени, чем утопить грузовик с ранеными посреди болота.

Разведчики быстро прикончили картошку. Пустые котелки убрали за поваленный ствол. В желудке стало теплее, усталость немного отступила, однако вместе с сытостью пришла сонливость. Солнце уже стояло достаточно высоко, на просёлке становилось жарко. Над сухой пылью дрожал воздух, а в лесу сохранялась прохлада и влажность. Тень от сосен лежала плотными полосами, под ладонями чувствовалась холодная земля, от корней и мха тянуло сыростью.

Прошёл ещё час. Мы посменно кемарили, но отдых получался беспокойным. Стоило птице сорваться с ветки или сухой шишке упасть на землю, как боец сразу просыпался и тянулся к оружию. Я несколько раз смотрел на солнце, пытаясь определить время. Оно почти приблизилось к зениту. Что примерно соответствовало десяти часам.

И как бы мы не ждали, гул двигателей все равно раздался неожиданно. Сначала едва заметный, он мог показаться далёким самолётом или ветром, однако быстро усиливался, и в нём не было тяжёлого лязга гусениц. Шли только колёсные машины.

Зимин поднял ладонь и каждый занял своё место. Седых прижал щеку к прикладу «МГ». Круглов поправил листья папоротника в узкой щели перед собой. Климчук положил руки на подрывную машинку. Звук моторов приближался гораздо быстрее утренней колонны. Первая машина появилась из — за изгиба спустя несколько минут — открытый «Кюбельваген». За ним двигались четыре «Опеля».

Водитель «Кюбельвагена» обеими руками держал руль и внимательно смотрел на дорогу. Рядом с ним сидел офицер, а на заднем сиденье развалился Янкаускас. Я узнал его сразу, хотя теперь на нём была немецкая офицерская форма.

«Кюбельваген» приблизился к заминированному участку. Янкаускас смотрел вправо, в сторону леса. Его взгляд задерживался на каждом просвете между деревьями. Я опустил автомат немного ниже и заставил себя не двигаться. Если он узнает место, колонна остановится. Если ошибётся, немцы проедут мимо, и мы снова останемся ждать.

Янкаускас поднял руку.

Офицер повернул голову к нему. Они обменялись несколькими фразами, которых мы не слышали из — за гула мотора. Диверсант показал на лес, затем вперёд, на поворот. Офицер посмотрел в указанном направлении и коснулся плеча водителя.

«Кюбельваген» замедлил ход.

Зимин едва слышно предупредил:

— Не стрелять. Ждём.

Легковая машина проехала место закладки первого заряда и остановилась почти на границе «мертвой зоны». Головной «Опель — Блиц» встал за ней. Второй водитель слишком поздно заметил остановку, резко нажал на тормоз, грузовик вильнул и едва не врезался в задний борт первой машины. Третий и четвёртый «Опели» остановились следом, растянувшись по всей длине минной линии.

Моторы продолжали работать, выхлопные трубы выбрасывали серые облака. Офицер вышел из «Кюбельвагена», расправил плечи и оглядел дорогу. На его погонах поблескивали две звездочки — гауптман. Янкаускас выбрался с другой стороны. Он подошёл к деревьям, не приближаясь к ним вплотную, и показал на участок кустарника, за которым скрывалась тропа к хутору.

Офицер задал ему вопрос. Янкаускас уверенно кивнул. Командир повернулся к грузовикам и выкрикнул приказ.

Двигатели заглохли. Солдаты в кузовах пришли в движение. Задние борта открылись. Первые немцы начали спрыгивать на дорогу, держа карабины в руках. На головном грузовике передали вниз «МГ–34», и первый номер расчета сразу отошёл к ближайшему дереву.

Зимин молчал.

Климчук осторожно взялся за ручку машинки. Я видел лишь его руки и часть лица. Сапёр следил за сержантом, не за немцами.

Несколько солдат сразу направились к левой стороне дороги и принялись отливать, перебрасываясь шуточками, остальные остались возле грузовиков, постепенно выстраиваясь в цепь.

— Ждём, — прошептал Зимин. — Пусть все выйдут.

Янкаускас отошёл от офицера и приблизился к повороту. Он остановился в нескольких шагах от первого заряда, посмотрел на траву, на кусты, на поваленную сосну, за которой мы прятались. Мне показалось, что он что — то заметил, но диверсант отвернулся и позвал командира.

Офицер подошёл к нему, снял фуражку, вытер лоб и что — то раздражённо произнёс. Один из унтер — офицеров подбежал от первого грузовика, выслушал распоряжение и повернулся к солдатам.

Гауптман обернулся, сердито махнул рукой и потребовал ускорить высадку. Янкаускас остался возле него, внимательно следя за лесом.

Часть немцев выстроилась вдоль обочины в плотную цепь, но большинство ещё толпилось возле задних бортов машин, доставая из кузовов пулемёты, и «улитки» с патронами.

Я чувствовал, как пот стекает между лопатками, хотя под деревьями было прохладно. Сердце билось ровно, но каждый удар отдавался в висках. Перед глазами находилось слишком много целей. Янкаускас, гауптман, пулемётные расчёты, цепь солдат. Хотелось врезать по ним немедленно, пока они не обнаружили кабель или следы закладки, однако Зимин ждал верно. Чем больше людей покинет кузова и соберётся возле обочины, тем сильнее окажется воздействие зарядов.

Наконец из четвёртого грузовика спрыгнули последние солдаты. Теперь на дороге топталось около пятидесяти человек. Причем основная масса оставалась на заминированном участке.

Зимин повернул голову к Климчуку.

— Давай!

Сапёр крутанул ручку машинки и нажал на ключ.

Заряды рванули одновременно.

Земля, хвоя, корни, ветки и обломки деревьев взметнулись вверх тяжёлыми черно — красными фонтанами, мгновенно закрыв машины и людей плотной бурой стеной. Взрывная волна толкнула воздух между деревьями, ударила в лицо, и заставила содрогнуться поваленный ствол над головой.

«Кюбельваген» слегка подбросило и развернуло поперек дороги. Гауптман и Янкаускас исчезли в облаке дыма и пыли.

Первый «Опель» ударило точно под правую переднюю часть. Колесо оторвало напрочь, крыло и капот смяло, машина резко накренилась. Солдат, стоявших возле нее, разметало в стороны, как поломанных кукол.

Остальным досталось чуть меньше — взрывами разорвало шины, посекло нижние части кузовов, повредило подвеску. Солдат опрокинуло на землю.

Несколько секунд дорога была скрыта пылью и дымом. Сквозь них слышались крики раненых, звон металла и треск ветвей. Большая часть солдат, оглушенные, вяло трепыхались, пытаясь встать. Кто — то звал на помощь, кто — то вслепую тянулся к оружию.

Зимин громко скомандовал, перекрикивая шум:

— Огонь!!!

Наши пулеметчики ударили одновременно. Очереди прошлись по обочине, сметая слабо шевелящиеся фигуры. Парни стреляли длинными очередями, не позволяя немцам рассредоточиться.

Я выбрал солдата, поднявшего карабин возле второго «Опеля», и плавно выжал спусковой крючок. Немец дернулся, выпустил оружие и упал рядом с повреждённым колесом. Следующая цель мелькнула за кабиной. Я перевёл прицел, выстрелил ещё раз, но солдат успел спрятаться за грузовиком.

Круглов и Зимин стреляли, старясь отсечь немцев от леса. Климчук отбросил подрывную машинку, и взялся за автомат. Со стороны позиций Гаврилюка и Кулешова тоже доносились короткие очереди.

Первые пару минут бой шёл «в одну калитку». Немцы были оглушены, дезорганизованы и зажаты между машинами. Те, кто пытался укрыться за «Опелями», попадали под огонь одного из пулемётов. Седых простреливал ближнюю часть дороги, Панкратов дальнюю. Автоматчики добивали цели между деревьями и у колёс.

Пыль начала рассеиваться. Возле почти неповреждённого «Кюбельвагена» встал гауптман. Без фуражки, в разорванном мундире. Его лицо было в крови, однако офицер начал громко отдавать команды.

— Фолле декунг! Зих хинлеген! Фойер!

(Всем в укрытие! Залечь! Огонь!)

Я прицелился и выстрелил по гауптману, но урод успел присесть за капотом «Кюбельвагена».

Немцы начали приходить в себя. Один пулеметный расчёт сумел залечь у елки на другой стороне дороги и открыл огонь по району нашего укрытия.

Пули ударили в древесину поваленной сосны. Кора и щепки посыпались на меня и Круглова. Соринки попали в глаза. Я пригнул голову, пытаясь проморгаться. Седых сместил ствол на несколько градусов и ответил длинной очередью. Немецкий пулемёт на несколько секунд умолк, затем заговорил снова, уже из — за соседнего дерева.

Круглов резко дёрнулся и замер, выпустив автомат из рук.

— Петя, цел? — крикнул Зимин.

Круглов не отозвался.

Я повернул голову и увидел, что он лежит на боку, лицом к нам. На гимнастёрке напротив сердца быстро расплывается тёмное пятно.

Сержант подполз к нему, коснулся пальцами шеи, задержал руку на несколько секунд и тяжело выдохнул.

— Убит.

Седых прекратил огонь и повернулся. Его губы побелели, взгляд стал пустым. Он посмотрел на Круглова, затем снова припал к прицелу.

— Мишка, держи сектор, — жёстко приказал Зимин. — Не вздумай вставать.

— Понял, командир, — выдавил Седых.

Пулемёт заговорил короткими очередями. Дыхание у Седых сбилось, руки дрожали, но через несколько секунд он стиснул зубы и начал плавнее давить на спуск, тщательно выискивая новые цели.

Винтовочный огонь со стороны противника постепенно становился плотнее. Немцы прятались за деревьями, высовывались на мгновение, стреляли по вспышкам и шевелению ветвей. Пули ударяли в землю возле ячейки, срезали папоротник, выбивали кору из сосны. Одна прошла над плечом с сухим резким треском.

Гауптман продолжал управлять подразделением — я слышал его голос из леса. Ранение не лишило его способности командовать. Сам он не высовывался. Но смог организовать маневрирование солдат.

— Командир, слева обходят! — предупредил Климчук, заметив движение за деревьями.

Зимин посмотрел в указанную сторону, оценил обстановку и закричал:

— Кулешов, держи левый фланг!

Почти сразу с позиции Кулешова прозвучала автоматная очередь. Ответили несколько карабинов. Стрельба сместилась дальше от дороги, значит, немцы начали обходить нашу позицию через лес.

Справа тоже возникло движение. Между елями замелькали серые фигуры. Панкратов туда уже не доставал, поэтому по обходящей группе открыл огонь Гаврилюк. Его автомат дал две очереди, один из немцев упал, остальные спрятались.

— Командир, командир! Их справа человек десять! — крикнул следопыт.

— Вовка, дуй направо! — обернувшись ко мне, скомандовал Зимин. — Гришка в одиночку их не удержит.

Я, резко вскочив, рванул на подмогу Гаврилюку. Меня сразу засекли — пули засвистели вокруг. Перебежав метров на двадцать, я рухнул за дерево и дал очередь по двум солдатам, крадущимся через дорогу. Один рухнул на середине, второй, получив по ногам, пополз к обочине. Магазин опустел. Я сменил его, прижавшись ниже, и заметил, как из — за «Кюбельвагена» немцы вытаскивают пулемет. Я с этого места мог видеть только часть ствола и плечо второго номера. Именно в него, тщательно прицелившись, я и всадил пару пуль. Пулеметчик дернулся и вывалился из — за машины по пояс. Я добил его, но первый номер тоже засек меня — «МГ» накрыл мою позицию. К счастью, он сильно занизил прицел — пули прошлись передо мной, вздымая фонтанчики, несколько комьев ударили по лицу. Я прижался к земле и дождался, пока очередь уйдёт правее, а сам пополз в другую сторону

Немцы действовали всё увереннее. Они больше не метались возле машин, а продвигались небольшими группами, прикрывая друг друга винтовочным огнём. Один стрелял из — за ствола, второй перебегал к следующему, третий следил за нашими позициями. Численное превосходство начинало сказываться.

Слева снова загремел автомат Кулешова. Раздался крик, затем несколько винтовочных выстрелов.

— Коля, как у тебя? — окликнул Зимин.

— Держусь, командир! — донеслось из леса. — Трое передо мной, ещё двое дальше!

— Не высовывайся! Пусть сами лезут!

И тут я увидел Янкаускаса. Он перебежал, низко пригнувшись, присел возле раненого гауптмана и что — то быстро заговорил, указывая в нашу сторону. Похоже, диверсант сообразил, что линия наших позиций коротка и её можно обойти.

Я выстрелил в момент, когда Янкаускас привстал. Он дернулся и прижал руку к щеке. На секунду мне показалось, что ему конец, но диверсант продолжил двигаться и скрылся в лесу.

— Ушёл, гад, — процедил я.

За «Кюбельвагеном» появились трое немцев. Я дал очередь, заставил их залечь за колесами. Панкратов тоже перенёс на них огонь и прошил борт автомобиля. Один солдат попытался перебежать к деревьям, но упал на дороге. В ответ грянуло несколько выстрелов и «МГ» Матвея смолк.

Справа прозвучал крик Гаврилюка:

— Командир! Панкратова зацепило! Я не могу подойти.

Немцы приближались. Слева винтовочные выстрелы звучали уже не со стороны дороги, а глубже в лесу. Справа группа, которую сдерживал Гаврилюк, добралась до деревьев напротив позиции Панкратова.

— Я могу! — крикнул я, делая новый рывок.

«Приземлившись» возле ячейки товарища, я встретился с ним глазами. Панкратов, бледный, как полотно, лежал на спине, зажимая рукой рану на шее. Через пальцы лилась густая ярко-алая кровь. Плохо — похоже, что задета артерия.

— Матвей! Жив?

— Жив, Володя! Поцарапали маленько…

Я выдохнул и достал трофейный перевязочный пакет. Сорвав оберточную бумагу, вытащил бинт и начал наматывать, с трудом оторвав ладонь Панкратова от раны. Матвей тихо застонал и потерял сознание. Закончив перевязку, я огляделся.

Немцы уже не пытались перебежать дорогу в секторе нашей стрельбы. Они обходили, сместившись по лесу метров на сто, за пределами видимости. Еще немного и они сомкнут клещи у нас за спиной.

Похоже, что сержант видел то же самое. Он приподнялся, и крикнул так, чтобы услышали все разведчики:

— Приготовиться к отходу!