Первые сотни метров мы проехали молча, и от этого я невольно напрягся, потому что всякий раз, когда война давала мне несколько спокойных секунд, в голове успевали проснуться ненужные мысли.

Через узкую смотровую щель я видел серую предрассветную чащу, мокрые листья кустарника, в которых оседали клочья тумана, стройные стволы сосен, вытянутые вверх, как колонны какого-то лесного храма. И при этом отчетливо осознавал, что впереди нас ждут не благостная утренняя тишина, свежий воздух и пение птиц, а немецкие солдаты, которых послали найти нас и уничтожить.

Броневик шёл ровно, без рывков. Я держал ногу на педали газа так осторожно, словно под подошвой у меня был не стальной рычаг, а натянутый нерв, и каждое неверное движение могло его порвать. Слишком быстрая езда показалась бы немцам опасной, слишком медленная — нерешительной. А нам надо было сыграть спокойную, собранную, немного сонную уверенность людей, привычно перемещающихся по захваченной земле и давно понявших, что всё живое вокруг либо подчиняется им, либо лежит в канаве.

Я не видел мотоциклы за кормой, но слышал их двигатели: один чуть глуше, другой резче, оба держались на положенном удалении и не отставали. Где-то ещё дальше, за изгибами просёлка, двигалась основная колонна, и её звук пока сливался с нашим.

Панкратов застыл в башне, как изваяние. Немецкая каска сидела на нём чуточку выше, чем надо, но первое впечатление это не портило. Я не знал, реально ли он спокоен или хорошо себя контролирует, но был уверен — в нужный момент он не подведет. Матвей давно стал для нашего отряда полноценным боевым товарищем, множество раз выручавшим в схватках с врагом.

Однообразный пейзаж вокруг скрадывал пройденное расстояние, поэтому, как бы я не ждал контакта с противником, он появился внезапно — за очередным изгибом дороги возник тёмный, низкий, угловатый силуэт мотоцикла.

Первый «Цюндапп» стоял на обочине, топчущийся рядом часовой повернул голову на звук двигателей, машинально сняв карабин с плеча. Пулеметчик в коляске, как мне показалось, проснулся от шума, и сразу положил руки на свой «МГ». Ствол пулемета был развернут точно в нашу сторону. Второй мотоцикл стоял чуть дальше, прикрывая противоположный сектор. И часовой возле него только начал разворачиваться. По их неторопливым движением было заметно — они ещё не поняли, что мы враги, и реагировали на наше появление довольно спокойно — с ходу, как я и рассчитывал, открывать огонь не стали.

За постом начиналась поляна. Трехосные грузовики «Мерседес» немцы отогнали к берёзовой роще, метров за пятьдесят от дороги, и в предрассветном сумраке их тентованные кузова выглядели как сараи. «Sd.Kfz. 221» стоял перед ними, как защитник, повернутый немного боком, так что с этого ракурса я видел его нос, правый борт и башню. Двигатель у него не работал, но от этого он не стал менее опасным. Даже неподвижная железная коробка с пулеметом могла устроить локальный Армагеддон в радиусе ста метров. Солдаты на поляне ещё не успели подняться — возле дальнего «Мерседеса» маячили две фигуры, что-то ковырявшие у колеса и поднявшие головы при нашем приближении.

Тревогу никто не поднял.

Ближний часовой лениво сделал шаг вперёд и поднял левую руку, ладонью к нам, требуя остановиться. Другой рукой он держал карабин, стволом вниз.

До него оставалось не больше тридцати метров.

Я полностью отпустил газ, давая машине сбросить скорость, чтобы это походило на послушное исполнение законного требования часового. Он шагнул еще раз, и теперь я отчетливо видел его лицо, вытянутое, небритое, с тёмными провалами под глазами. Солдат был уставший, злой и настороженный, но не испуганный. Его рот начал раскрываться, и я понял, что сейчас он что — то крикнет.

Двадцать пять метров.

Для пулемёта это дистанция, на которой не промахиваются даже криворукие.

А Панкратов криворуким не был.

Над головой рявкнул «МГ», и вся наша «хитрая» маскировка слетела в один ослепительно быстрый миг. Ближнего часового развернуло от первой очереди, он упал на дорогу, будто из него вынули кости. Пулемётчик в первом «Цюндаппе» погиб через секунду — пули прошили его грудь и отбросили на борт коляски. Второй часовой, стоявший у дальнего мотоцикла, успел вскинуть карабин, но цепочка земляных фонтанчиков, резво рванувшая в его сторону, прошлась впритык, и он рухнул навзничь, раскинув руки.

Почти одновременно за спиной заработали пулемёты Круглова и Седых. Их очереди прошлись по второму «Цюндаппу», а потом сместились на поляну, где возле берёз начали вскакивать немцы. Зимин и Платов объехали меня и встали на обочине, как и было условлено, оставляя проезд свободным для грузовиков.

Я тоже съехал с дороги и провёл броневик вперёд на десяток метров, встав так, чтобы Панкратов получил широченный сектор стрельбы по вражеской стоянке. Теперь наш башенный пулемёт мог бить по любой цели в зоне видимости. Чем Матвей с упоением и занимался — он успел сменить «улитку» и долбил длинными очередями по мечущимся на фоне березок немцам. Внутри броневика стало жарко от пороховой гари. В узкую смотровую щель я с трудом видел, как возле грузовиков встают и падают фигурки солдат — словно жестяные мишени в призовом тире.

— Вали их, Матвей! Мочи козлов! — в полном восторге заорал я. — Зачисть поляну!

— Работаю! — заорал в ответ Панкратов и слегка повернул башню.

Новая очередь ушла вправо, по краю берёзовой рощи, туда, где немцы начали вставать особенно густо. Я не видел всех целей, но видел результат: серые силуэты в характерных касках, ещё секунду назад появившиеся над травой, снова исчезали. Панкратов стрелял яростно, но без суеты, перенося огонь с места на место, не давая противнику поднять голову и осмотреться.

Кулешов и Климчук начали делать то, ради чего их включили в экипажи — достали из-за голенищ «бомбочки». В боковой люк я успел увидеть как темный предмет с веселым огоньком летит в сторону врага и падает возле броневика. За ним второй.

Первой рванула «бомбочка» Кулешова. Взрыв был не из тех, что валит деревья и переворачивает машины, он больше походил на громкий хлопок, сопровождаемый яркой вспышкой. Немецкий броневик дернулся, рядом с ним взметнулся небольшой фонтан земли. Через пару ударов сердца грохнул заряд Климчука. Броневик не разлетелся на куски, не сгорел мгновенно в синем пламени, но экипаж после близких подрывов временно стал слепым и глухим. Это нам и требовалось.

С момента первого выстрела прошло секунд сорок. Немецкий отряд окончательно проснулся.

Но проснулся не как готовый к бою механизм, а как человек, которому во сне дали по роже и тут же опрокинули на пол. В реакции немцев не было откровенной глупости, они действовали, как привыкли при внезапном нападении. Но все-таки с небольшой задержкой, вызванной тем, что сходу не могли оценить обстановку: по ним стреляли вроде бы свои — такой же, как у них, броневик с крестами, такие же мотоциклы.

И это задержка давала нам бесценные секунды.

Сзади уже приближался «Опель».

Я услышал его не сразу, потому что вокруг ревели двигатели, стучали пулемёты, хлопали винтовочные выстрелы и в ушах звенел грохот «бомбочек». Но потом в боковом люке мелькнул знакомый капот с «зигзагом». Смирнов вёл машину ровно, как по ниточке, и рядом с ним в кабине сидел, слегка нагнувшись, Недвигин. Генерал не кричал бесполезных команд в пространство, не махал руками. Он сделал всё, что от него зависело до выдвижения, а теперь его присутствие в головной машине означало: комдив с нами, едет вместе с колонной.

«Опель» проскочил мимо снятого поста, переехав тело часового (мне показалось, что я услышал хруст) и проследовал дальше. За ним на опасный участок въехал первый грузовик с ранеными. Усталый водитель вцепился в руль, как утопающий в спасательный круг. Когда машина проезжала мимо меня, я успел увидеть в кузове кого-то из медиков, кажется, Рябинина, сидевшего у переднего борта. Он не даже не посмотрел на поляну. Всё его внимание было отдано раненым. Конечно, он не мог лечить их на ходу. Но в этот миг было достаточно придержать людей, не дать одному свалиться на другого, не дать сместиться повязкам. Больше в этом грохоте и тряске сделать было невозможно.

За «Опелем» мгновенно пронеслась «полуторка» — первый транспорт с ранеными.

Второй грузовик взял правее, ближе к обочине, объезжая раздавленный труп часового, и его кузов качнуло на выбоине. Изнутри донёсся сдавленный стон десятка человек, которых одновременно резануло болью.

Показался третий грузовик.

Немцы начали отвечать осмысленнее.

Сначала несколько винтовочных выстрелов грохнули из — за берёз, где успела укрыться часть немецкого отряда. Пули щёлкнули по лобовому листу нашего броневика и ушли рикошетом. Потом у второго «Мерседеса» ожил ручной пулемёт. Я увидел вспышки у задних колес. Но этот «МГ» не стал тупо долбить по броне, а взял чуть левее — по грузовику с ранеными. Очередь прошла над ним, ударила в деревья на другой стороне, выбивая из коры светлые щепки.

Кулешов и Климчук бросили вторую порцию «бомбочек». На этот раз они целились не в броневик, а в грузовики у рощи. Но до них было почти полсотни метров и заряды не долетели. Первый рванул на середине поляны. Второй упал у берёзок и не взорвался — шнур продолжал гореть. Какой-то немец увидел это, рванулся в его сторону, но успел сделать всего два шага — упал от очереди Круглова. Взрыв перебил тонкое деревце у основания, осыпал ближайших немцев землёй и щепой, заставил залечь, и всё это вместе дало нашей колонне еще несколько секунд.

Наши пулеметчики на мотоциклах грамотно распределили сектора: Круглов стрелял по краю берёзовой рощи, не давая немцам поднять головы, Седых вёл огонь по промежутку между немецким броневиком и грузовиками, где то и дело мелькали тёмные фигуры. Зимин сидел в седле, пригнувшись над рулём, и смотрел то туда, куда стреляет Круглов, то на дорогу, проверяя, не перекрыта ли она, не застряла ли очередная машина, не пора ли дать знак отхода. Платов привстав на подножках, вел огонь из автомата, пытаясь попасть в смотровой люк вражеского «Sd.Kfz. 221».

Сначала я не понял, зачем Платов это делает, но потом, увидев дым из выхлопной трубы, догадался — вражеский броневик завел двигатель, и сержант пытается достать водителя.

— Броневик! — крикнул я Панкратову. — Он завелся!

— Вижу! — ответил Матвей.

Он дал очередь по башне, по смотровым щелям, по правому борту. Пробития брони Панкратов не ожидал, но надеялся, что каждый удар свинца по стали стеганёт по нервам сидящих внутри людей. Пули высекали искры, со звоном уходили рикошетами вверх. Пулемётчик немецкой машины получил очень простой выбор: либо сидеть пригнувшись и ждать, либо подняться к прицелу, рискуя получить пулю в лоб. Он выбрал первое — «Sd.Kfz. 221» огонь не открывал. Для нас это было достаточно.

Четвёртый «ЗИС-5» въехал на опасный участок под более плотным огнём. Немцы за берёзами и за грузовиками начали стрелять чаще, но всё ещё не могли дать полноценный ответ. Их мотоциклы были уничтожены, броневик подавлен, возле «Мерседесов» лежали убитые и раненые, а каждый, кто пытался приподнять голову, попадал под перекрёстный огонь Панкратова, Круглова и Седых. Тем не менее, на борту и дверце кабины «ЗИСа» появилось несколько дырок, и, скорее всего, пули зацепили кого-то внутри — в кузове хрипло закричали, но водитель не сбросил газ. Я увидел, как он дёрнулся при попадании, но руки остались на руле. Он помнил приказ: не останавливаться ни в коем случае. И выполнил его.

Климчук выбежал вперед и метнул «бомбочку», стараясь добросить ее до «Мерседеса». Она не долетела до цели на каких-то пять метров. Но на этот раз я ясно разглядел: машина дёрнулась после взрыва, и осела на спущенных колесах.

В этот момент башня немецкого «Sd.Kfz. 221» начала поворачиваться в нашу сторону. Видимо стрелок увидел, что наши пулеметчики отвлеклись на подавление засевшей в роще пехоты, и решил бросить на стол козырь. Я похолодел. Если он сумеет навести ствол на дорогу, то превратит проезд колонны в кровавое месиво.

— Матвей, броневик снова ожил! — заорал я во всю мощь легких.

— Держу его! — спокойно ответил Панкратов.

Он дал очередь по немецкому броневику, но его башня всё равно продолжала поворачиваться. Пули Матвея били по броне, высекали искры, заставляли немецкого стрелка держаться ниже, но движение продолжалось. Тогда Кулешов, тоже заметивший этот маневр, поджёг шнур «бомбочки», пригнулся, под огнем немецких пехотинцев из рощи подбежал поближе, и метнул заряд точно под днище «Sd.Kfz. 221».

Взрыв ударил почти сразу. Кулешова отбросило в сторону.

Немецкий броневик не перевернуло и не разорвало. Зато его нос подпрыгнул почти на полметра, правое переднее колесо оторвалось, двигатель заглох. Башня остановилась, не дойдя до нужного сектора стрельбы. Из — под корпуса повалил черный дым, водительский люк распахнулся, из него выпал немец и попытался отползти от машины. Панкратов долбанул по члену экипажа длинной очередью, не давая ему добраться до своих.

— Получил, сука! — злобно прошипел Панкратов, и принялся менять ствол.

Тут на дороге, с большим отрывом от предыдущих, появился пятый, замыкающий грузовик. Он ехал медленно. Слишком медленно. Я узнал тот самый «ЗИС–5» с подтекающим радиатором, который раньше уже приносил нам дополнительные проблемы. Видимо, ночная дорога, тряска и спешка снова сказались на его работоспособности — двигатель гудел с надрывом, постоянно норовя заглохнуть. И в этом была основная опасность: машина могла встать прямо напротив поляны.

— Матвей, прижми их там всех! — заорал я. — Пятый еле ползет!

— Понял! — ответил Панкратов, торопливо запихивая в кожух свежий ствол.

Немцы тоже заметили последнюю машину.

И сконцентрировали на ней весь огонь. Из — за берёз ударили винтовки, потом снова ожил ручной пулемёт, уже с другого места — ближе к броневику. Пули прошлись по дороге перед «ЗИСом», выбивая фонтанчики земли, одна ударила в капот, оставив в металле рваную дыру, другая пробила борт кабины. Водитель машинально пригнулся, и машина вильнула в сторону.

Я не мог ему крикнуть. Не мог оказаться рядом и поддержать. Всё, что я мог, — прикрыть его собой. Врубив первую передачу, я двинулся вперед, закрывая дорогу от выстрелов из рощи. По броне градом забарабанили пули. Панкратов ойкнул и сполз с сиденья.

Я услышал вскрик товарища не ушами, а словно почувствовал кожей.

И в этот момент Зимин встал в полный рост и долбанул из автомата одной непрерывной очередью по вражескому пулемету. Тот сразу заткнулся. Круглов и Седых усилили огонь по рощице, Кулешов и Климчук метнули последние «бомбочки» — уже не стараясь ни в кого попасть, а чтобы создать между немцами и дорогой завесу.

Мотор «ЗИСа» снова взревел, грузовик дёрнулся, выровнялся, и рванул мимо нас дальше по просёлку. У заднего борта я заметил Катю Соболеву. Она стояла на коленях, прижимая к носилкам раненого, совсем молодого парнишку, с забинтованной головой, закрывая его своим худеньким телом. Её лицо было белым, в глазах стоял ужас, но она даже не пригнулась.

Машина качнулась на выбоине, прибавила скорости и нырнула за изгиб дороги.

Зимин огляделся и поднял левую руку. Платов увидел жест сразу, перекинул автомат на спину, плюхнулся на седло и начал выворачивать руль мотоцикла, слегка подгазовывая. Кулешов прыгнул на сиденье за ним, судорожно схватившись за пояс сержанта. Круглов дал последнюю очередь по берёзовой роще, срезав немца, пытавшегося выскочить из — за повреждённого грузовика, Климчук уселся за Зиминым, и оба мотоцикла начали выбираться на дорогу.

Я задержал броневик на месте ещё несколько секунд, прикрывая товарищей бортом.

Это были самые длинные секунды боя, потому что колонна уже проехала, и инстинкт говорил: беги, задача выполнена. Но разум требовал задержаться, пока парни не скроются.

Немцы, увидев, что мы уезжаем, открыли огонь из всего, что у них ещё могло стрелять: из — за берёз ударили винтовки, опять подал голос пулемет. Пули звенели по броне, визжали рикошетами. Одна ударила в край смотрового люка так близко, что я непроизвольно втянул голову в плечи.

Панкратов наверху пошевелился и пробурчал так тихо, что я едва услышал его за гулом двигателя.

— Володя, ещё одну очередь.

— Уходим, Матвей! — резко ответил я. — Колонна прошла!

Я включил передачу, нажал на газ, и рванул броневик с места, выбрасывая из — под колёс комья земли. Пули продолжали стучать по корме.

Дорога впереди была свободна.

За спиной остался вражеский отряд, пусть и не уничтоженный полностью, но понесший такие потери, что о погоне за нами немцы могли забыть.

Панкратов приподнялся в башне, снял немецкую каску и, осмотрев ее, сказал:

— Она мне, получается, жизнь спасла! Пуля прошла по касательной.

— Ну, вот, Матвей, — ответил я, глядя на дорогу и радуясь, что напарник уцелел. — А ты надевать не хотел!

— Но она всё равно — железная немецкая дрянь, — сказал Панкратов и нервно рассмеялся.

Мы догнали мотоциклы и поехали вместе. Рассвет окончательно вступал в силу, отнимая у сумрака стволы сосен, кусты дикой малины, мокрую от росы траву на обочинах, лица разведчиков и следы боя на бортах машин.

Мы выиграли у врага всего несколько часов спокойствия и десяток километров безопасного пути.