Я вёл броневик в хвосте колонны, удерживая дистанцию до замыкающего грузовика, того самого бедолаги с повреждённым радиатором, который уже дважды доставлял нам неприятности. В открытом кузове лежали тяжелораненые. Я видел через смотровую щель небольшие кусочки: край борта, чью — то поднятую руку, склонённую голову медсестры, белые пятна повязок. Каждый раз, когда грузовик подпрыгивал на очередной выбоине, люди стонали, носилки сдвигались, медсестра наклонялась, пытаясь удержать ближайшего, но машина упрямо ползла дальше, рыча мотором так, будто сама не верила, что ещё способна двигаться.

Зимин и Платов, посовещавшись прямо на ходу, укатили в голову колонны. И это было правильно — без мощного дозора с пулеметами ехать дальше было нельзя.

Панкратов сидел в открытой башне, и смотрел во все стороны, но чаще всего оглядывался назад. Мы не разговаривали. Внутри броневика при работающем двигателе обычная речь превращалась в бесполезное шевеление губами, а кричать без нужды не хотелось.

Колонна ехала медленно. Не потому, что Смирнов жалел машины, хотя, в общем, наверняка, жалел, и не потому, что водители устали, хотя устали все до одури. Просто быстрее было нельзя — дорога не стала лучше, залитые жидкой грязью ямы с завидной регулярностью перемежались кочками. Просёлок то нырял между зарослей ольхи, то забирался в молодой березняк с красивыми, как на открытке, белыми стволами, и ярко — зелеными листьями. В низинах пахло болотной прелью, стоячей водой и гнилой травой, по бортам машин с неприятным скрежетом скользили ветки кустов. Иногда лес отступал на несколько десятков метров, открывая прогалины, и тогда утренний свет резал глаза после полумрака, но почти сразу дорога снова уходила в чащу, где было душно, сыро и тесно.

Мы проехали километров пятнадцать, может, немного меньше, когда грузовик передо мной вдруг начал терять ход. Сначала я заметил, что расстояние между нами сокращается быстрее обычного, хотя я не газовал. Потом из — под капота «ЗИСа» потянулся пар, густой, белёсый, сразу заметный на фоне тёмного леса. Машина дёрнулась, прокатилась ещё несколько десятков метров, взревела мотором и замерла посреди дороги, чуть накренившись правыми колёсами в разбитую колею.

Я успел затормозить, едва не уперевшись носом в задний борт.

— Кажись у него что — то с движком, — сказал Панкратов. — Пойти глянуть?

— Нет, ты за тылом смотри, — ответил я, глуша мотор. — Я сам проверю.

Когда я вылез из тесной стальной коробки, звуки вокруг показались неправдоподобно громкими: где — то стрекотали птицы, шумели листья на ветру, в кузове тяжело дышали раненые, радиатор шипел, словно злобная змея.

Первым делом я заглянул через борт, встретившись взглядом с Катей.

— Ну, как вы тут? В общем и целом? Справляешься?

— Очень тяжело, Володя. Постоянно трясет, ребятам больно, а помочь я им ничем не могу, — с тяжелым вздохом ответила медсестра. — Но ребята — молодцы! Не жалуются, не ругаются.

Я оглядел лежащих раненых — здесь их было двенадцать. Все молодые, безусые, бледные, с черными кругами под глазами. Парни молчали, никак не комментируя остановку. Только один из них, с сержантскими треугольниками на петлицах, сказал хриплым басом:

— Это ты нас прикрыл при прорыве? С меня магарыч, земляк! Думал — всё, хана. Ан нет — ещё поживем!

— А что там случилось, Володя, почему стоим? — спросила Катя, машинально поправляя повязку на ближайшем раненом.

— Похоже, что движок закипел! — ответил я и пошел к кабине.

Водитель, молодой парень с запавшими глазами и серым лицом, сидел за рулём, навалившись на руль всем телом, и смотрел на капот остановившимся взглядом.

— Движок стуканул? — спросил я.

— Нет, не успел, — глухо ответил водитель, не отрывая взгляда от струйки пара. — Я успел заглушить. Он с утра перегревался. Но я думал, дотянем.

— Давай, дружище, ищи дырку в радиаторе, а я принесу воды, — предложил я.

Вернувшись к кузову, спросил сразу у всех:

— Вода есть?

— Почти у каждого по фляге, — ответил сержант. — Ночью на привале запаслись.

— Поделитесь? — спросил я. — Если сейчас в радиатор не долить, двигатель точно стуканет.

Раненые переглянулись.

Со стороны уехавшей колонны раздался треск мотоциклетного мотора. Выяснять, что случилось, приехал Зимин и Смирнов. Лейтенант даже не стал ничего спрашивать — ему хватило одного взгляда на парящий капот.

— Водитель говорит, что заклинивания не произошло, товарищ лейтенант, — сказал я. — Нужно воды долить и поедем.

— А что толку? — вздохнул Смирнов. — У этого «ЗИСа» радиатор пробит ещё во вчерашнем бою. Надо бы его разобрать, найти дырку, да запаять. Но где и когда это делать?

— Воду найти можно, Лёшка, — сказал Зимин. — Тут неподалеку хутор есть. В стороне от дороги.

— Это где вы детей видели? — уточнил Смирнов.

— Он самый, — кивнул Зимин. — Нам всё равно надо где — то заховаться, чтобы к Клённикам не лезть наобум.

— Да, еще ведь эти чертовы Клённики, — помотал головой лейтенант.

— Прямо туда колонну вести нельзя, товарищ лейтенант, — сказал я. — Если немцы хоть немного соображают, они поставят заслон именно там. Деревня на холме, обзор хороший, перед ней ручей и мостик.

— Зима, ну — ка, напомни мне, сколько немцев вы видели! Которые в том направлении ехали, — сказал Смирнов.

— Четыре танка, до роты мотопехоты, батарея гаубиц, взвод сапёров, — перечислил Зимин. — Может к ним за сутки еще кто — нибудь присоединился.

— А если они не стали вставать в Клённиках, а двинулись дальше, к Пинску? — как бы рассуждая вслух, сказал Смирнов.

— Это гадание на кофейной гуще, Лёш, — пожал плечами Зимин. — Короче, без разведки туда лучше не соваться. А чтобы ее провести, надо спрятать грузовики. Лучшее место — на хуторе покойного Игната.

— Да понял я, понял, — кивнул Смирнов. — Ладно, давайте о более насущном: грузовик дальше поедет? Или лучше его бросить, а раненых на другие перегрузить? А то нам тут долго стоять нельзя — может быть погоня.

— Да, вполне может быть и погоня, — уныло согласился Зимин. — Мы немчуру хорошо проредили, но их там еще больше половины осталось. И техника у них хоть и повреждена, но ведь не уничтожена.

Я оглянулся на грузовик. Водитель «ЗИСа» по — прежнему неподвижно сидел в кабине и всё так же смотрел на капот. У него был вид человека, который выпал из текущей реальности, потому что задолбался искать решение многочисленных проблем.

— Сколько тебе нужно воды для радиатора? — громко спросил Смирнов, подходя к кабине.

— Ведра два, — встрепенулся водитель, услышав вопрос. — Но там течь, товарищ лейтенант. Через пару километров снова доливать придётся.

— Ребята решили скинуться! — сказала из кузова Катя. — Вот, возьмите фляги.

Раненые принялись передавать вперед свои фляжки. Обрадованный водитель наконец — то вылез из — за руля, открутил пробку радиатора прямо голыми руками, и принялся доливать воду.

— Мы слышали, вы хотите на какой — то хутор заехать? — спросила Катя, попеременно глядя на меня и Смирнова. — Он скоро будет? И там есть колодец? А то парни скоро пить захотят.

— Колодец там есть, — ответил я. — Хутор километрах в…

Я оглянулся на Зимина, потому что с трудом представлял, сколько еще ехать до хутора.

— До хутора примерно десять километров, — сказал сержант и добавил, подойдя вплотную к борту: — Потерпите, ребята, скоро будет привал. И спасибо вам за воду!

Залив радиатор, водитель «ЗИСа» дождался падения температуры и попытался завести двигатель. Где — то с пятой попытки ему это удалось. Мотор работал неровно, с надсадным кашлем, но пока этого было достаточно.

Мы догнали колонну только минут через пять. Зимин и Смирнов укатили вперед, докладывать генералу о происшествии. Мне велели ни в коем случае не бросать грузовик, прикрывать его до особого распоряжения.

Дальше двигалась ещё медленнее. Замыкающий грузовик часто сбрасывал скорость, но те, кто ехал перед ним, предупрежденные лейтенантом, тоже замедлялись, не давая «инвалиду» отстать. Эта сумасшедшая езда — то ускорение, то торможение, дико меня раздражала — проще еще раз в атаку сходить, чем так плестись.

Лес вокруг постепенно менялся. Березняк становился гуще, в низинах всё чаще попадалась ольха, а дорога то прижималась к кустам, то выходила на небольшие открытые участки.

Часа через полтора, когда я уже готов был завыть от этих нелепых дерганий, колонна начала замедляться. Замыкающий «ЗИС» взревел двигателем, прокатился ещё несколько метров и остановился. Я тоже притормозил, оставляя между нами и грузовиком место для манёвра, и только тогда понял: впереди что — то нашли. Не засаду, конечно, иначе уже бы вовсю стреляли. Через несколько минут появился Круглов. Он быстро шёл вдоль колонны, пригибаясь у окошек кабин, что — то коротко говоря водителям и, добравшись до нас, махнул рукой в сторону головного «Опеля».

— Нашли поворот к хутору, Володя, — сказал он. — Зимин узнал место. Сейчас ребята проверят путь, и начнем загонять туда машины.

— Понял, — ответил я. — А скрыть следы догадались?

— Не один ты такой умный, Володь, — усмехнулся Круглов. — Смирнов приказал Платову и Седых остаться и тщательно замаскировать въезд. Мишка там сейчас ветки рубит, здоровенный веник собирает.

— А наш грузовик по той дороге пройдёт? — спросила из кузова Катя, перегнувшись через борт.

Круглов посмотрел на парящий капот «ЗИСа», на водителя, который вылез из кабины и стоял рядом, будто боялся, что если отойдёт, машина немедленно развалится на куски, потом пожал плечами.

— Должен пройти, — сказал Круглов. — Мы на «Опеле» два дня назад там проехали.

Круглов ушел. А мы остались ждать. Водитель замыкающего грузовика явно нервничал — то садился за руль, то снова вылезал, заглядывал под капот, трогал ладонью решётку радиатора, словно пытался уговорить «железо» потерпеть ещё немного. Катя присела у переднего борта, держась тонкими пальчиками за верхнюю доску. Лицо у неё было настолько усталое, что казалось не девичьем, а старушечьим. Только голубые глаза по — прежнему оставались внимательными.

Панкратов сидел неподвижно, как скала, чуть повернувшись назад, и вглядывался в дорогу за нами. Иногда он наклонял голову, прислушиваясь, но вокруг были только лесные звуки, и тяжёлое дыхание раненых. Немецкая погоня пока не показывалась.

Только через полчаса в голове колонны раздался гул двигателя. Потом завелась вторая машина, третья… Грузовики медленно двинулись вперед. Водитель «ЗИСа» оживил мотор только с пятой попытки. Я подождал, пока он отъедет метров на двадцать, и двинулся следом. Поворот к хутору открылся внезапно, и если бы я ехал один и на приличной скорости, то, вероятно, вообще проскочил бы мимо, даже не повернув головы.

Ответвление почти сразу терялось за толстыми стволами сосен. Не дорога, не просека, а узкий, заросший травой проезд, по которому иногда проезжали телеги. Рядом с поворотом стоял «Цюндапп», а рядом работали Платов и Седых — один нарезал ножом еловые лапы, второй таскал их к дороге и складывал в кучу.

Мишка Седых махнул рукой, когда мы проползали мимо. Я ответил кивком, хотя он не мог заметить этого жеста. Броневик с трудом вписался в поворот, ветки хлестали по броне, одна из них ударила Панкратова по лицу, и тот сразу пригнулся, тихонько ругаясь. Я держал руль обеими руками, стараясь вести машину ровно, чтобы не уткнуться носом в ствол сосны — деревья по сторонам узкого проезда, практически тропинки, стояли плотно, как стена.

«ЗИС» впереди то поднимал обороты, то сбрасывал, то почти останавливался, то делал рывок, и каждый раз из открытого кузова доносился общий тяжёлый стон. Катя держалась за борт и одновременно пыталась придерживать ближайшие носилки. Ещё одна такая поездка, и Рябинин будет считать не тех, кто доехал, а тех, кто не выдержал.

Минут через десять сквозь запах хвои и горячего железа пробилась вонь старой гари. Значит, хутор уже близко.

Лес начал редеть. Впереди появился просвет, сначала узкий, потом шире, и вскоре перед нами открылась знакомая поляна. Хутор Игната выглядел почти таким же, как я его запомнил — небольшой, зажатый лесом со всех сторон. Изба — пятистенок — потемневшие от времени сосновые брёвна, маленькие окна с резными наличниками, соломенная крыша, чёрная от старости. У колодца деревянный ворот и бадья на верёвке. Плетень ограждал огород, где на неровных грядках торчали вершки картошки и лука. У стены уцелевшего сарая по — прежнему стояла телега без колёс. От второго сарая остались лишь почерневшие стены — крыша полностью сгорела и провалилась.

И ещё я увидел могилу.

Она находилась между домом и лесом — невысокий холмик свежей земли, кое — как обложенный дёрном, и простой крест из двух жердей. Значит, мальчишка выполнил свое обещание: похоронил Игната.

Передние машины уже вставали по периметру поляну. Зимин стоял возле колодца, показывая что — то Смирнову и Недвигину, видимо, рассказывая о произошедших на хуторе событиях. Рябинин возвышался в кузове первого грузовика, громко требуя не вставать без команды и не суетиться. Голос у врача был злой, но говорил он правильно: если их не придержать, раненые, обезумевшие от дороги и жажды, могли устроить давку.

Замыкающему «ЗИСу» показали на отдельное место, чуть ближе к колодцу. Водитель, доведя машину до «финиша», заглушил мотор и обессиленно опустил голову на руль.

Я поставил броневик у края поляны, так, чтобы ствол башенного пулемета смотрел на въезд. Панкратов слегка довернул «МГ» в нужный сектор.

— Приехали, Володь. Снова эта юдоль скорби, — сказал он с горечью. — Как там дети? Всё еще в лесу прячутся или их забрали?

— Пойду гляну, Матвей, — ответил я, выбираясь из машины. — Посиди пока, посторожи.

— Да, куда я денусь, — вздохнул Панкратов. — Сижу, сторожу…

Я размял ноги, перевесил автомат на спину, поправил пояс с подсумками и пошел к дому. По пути услышал, как Катя негромко говорит раненым:

— Спокойно, мальчики, вода тут есть. Сейчас разведчики наладят раздачу. Только залпом не пейте, слышите? Она из колодца, и может быть холодной.

Она говорила с такой заботой, что раненые спокойно остались на своих местах, даже и не подумав самостоятельно отправиться на «водопой».

— Сестричка, — хрипло сказал раненый сержант, — а привал долгий?

— Пока не знаю, Митя, — ответила Соболева. — Но хоть какой — то. Всё лучше, чем на колдобинах скакать.

— Да тут вообще курорт, — сказал сержант, с трудом приподнявшись и оглядевшись. — Свежий воздух и всё такое… Молочка бы парного…

— Курорт, — с улыбкой кивнула Катя. — С видом на сгоревший сарай. Лежи спокойно, Митя.

Подошел один из санитаров. Заглянул в кузов, оглядел раненых.

— Рябинин в хате перевязочный пункт организовал, — сообщил он. — Тут есть те, кому надо срочно повязку поменять?

— Есть один. Боря Баранов, вон он, у переднего борта лежит.

Санитар оглянулся по сторонам, ища напарника, но тот был далеко — снимал людей с дальнего грузовика.

— Володя, — позвала Катя, увидев меня. — Помоги снять раненого. У него опять кровь пошла.

— Сейчас, — ответил я, и полез в кузов.

Мы с санитаром спустили худенького Борю, с перевязанной грудью, на землю, уложили на носилки и понесли к дому. Внутри уже кипела работа — Рябинин менял повязки, укладывая раненых прямо на большой обеденный стол. Всего в горницу уже принесли троих — стало тесновато.

— В очередь, в очередь! — рявкнул военврач, обернувшись на нас. — Положите вон там!

Когда мы укладывали Бориса на пол у стены, я увидел под лавкой тряпичную куклу. Маленькая, жалкая, забытая не потому, что стала ненужной, а потому, что в спешке её просто не заметили. Я наклонился, достал куклу и несколько секунд держал в руке, не зная, куда деть. Потом положил её на печку возле дымохода.

— Что там? — спросил Рябинин, заметив моё движение.

— Кукла, — ответил я. — Тут дети были. Пятеро. Два мальчика и три девочки. Их родителей немцы убили неподалеку.

Врач оглянулся и посмотрел на печку, потом отвёл глаза.

— И куда они делись? — спросил он каким — то странным голосом.

— Одна деревенская женщина обещала приютить сирот, — ответил я. — Думаю, она их и забрала. Других детских вещей и игрушек в доме нет.

Больше мы об этом не говорили. Раненый на столе застонал, и Рябинин сразу наклонился над ним. Соболева вошла, неся перевязочные пакеты. Она заметила куклу, смотрела на нее несколько секунд, а потом резко отвернулась.

— Катя, сюда, — позвал Рябинин. — Держи края. Астахов, где Астахов? Позовите Астахова, мне нужны ещё руки.

— Сейчас, — ответил санитар и выбежал из дома.

Я последовал за ним.

Во дворе был полный порядок: Коваленко у колодца занимался тем же делом, что накануне вечером — в компании водителей добывал воду. Один поднимал бадью, остальные разливали по флягам и кружкам и разносили по грузовикам.

Дождавшись, когда они напоят всех страждущих, я подошел к колодцу и напился сам. Метёлкин принялся раздавать сухари и консервы — по банке на двоих. Разводить костры для приготовления горячей пищи генерал запретил — нас легко было засечь по столбам дыма.

Рябинин вышел из дома через полчаса. Он вытер тряпкой окровавленные руки, бросил её у крыльца и подошёл к Недвигину и Смирнову.

— Как дела, Борис Львович? — устало спросил Недвигин.

— Двое умерли в пути, один был убит при прорыве, еще четверо в тяжёлом состоянии после тряски, товарищ генерал, — печально сказал Рябинин. — Остальные пока держатся, но это «пока» очень хрупкое. Сколько у нас времени?

— Минимум часа два, — ответил Недвигин, взглянув на солнце.

— Хорошо, тогда я займусь ранеными второй очереди, — сказал Рябинин, и ушёл обратно в дом.

Недвигин почти минуту смотрел на дверь, за которой скрылся врач, а потом медленно повернулся к Смирнову и сказал:

— Лейтенант, надо решить, что делать дальше. Собери разведчиков, будем думать.