Недвигин посмотрел на меня так, словно уже заранее понимал: если я называю план интересным, значит, ничего спокойного в нём точно не будет, а будет очередная попытка пролезть между немецкими зубами, не дав им сомкнуться на нашей колонне. Зимин, устало опиравшийся на переднее крыло «Опеля», повернул ко мне голову, и его усы слегка шевельнулись, будто сержант хотел усмехнуться, но решил приберечь эмоции до того момента, когда поймёт, насколько именно я собираюсь усложнить и без того не самую простую ночь.

За нашими спинами стояли заглушенные машины, над дорогой висел редкий утренний туман, лес по обе стороны просёлка уже начал выбираться из ночной черноты в серый, влажный, холодноватый рассвет.

— Ну, говори, Сошников, не томи, — поощрил Недвигин. — Только без длинных заходов. Времени у нас почти не осталось.

— Товарищ генерал, — начал я. — Можно не лезть на них в лоб. Обойти бивак по лесу, выйти к ним с тыла и забросать стоянку «бомбочками»: броневик, грузовики, место, где немцы спят. Пойдем я и Зимин. Мы уже видели поляну и запомнили примерное расположение машин.

— Нет, Сошников, так не пойдет, — сказал Смирнов, не дав мне развернуть мысль дальше.

— Почему? — спросил Недвигин, поворачиваясь к ротному с профессиональным интересом, чтобы узнать причину отказа.

— Потому что это красиво только на словах, товарищ генерал, — ответил Смирнов, не отрывая взгляда от меня. — По лесу в темноте полтора километра они будут идти не меньше часа. Это если не заблудятся, или не выйдут прямо к немцам под нос. Рассвет уже через полчаса. А главное, Сошников ведёт броневик, а Зимин мотоцикл. Если они уйдут кидаться «бомбочками», кто поведет головные машины? Это не план, это обмен одной неприятности на другую.

— Лейтенант прав, — сказал Недвигин, глядя на меня уже строже. — Сам же говорил: броневик у нас главная ударная сила. И сам же предлагаешь оставить его без водителя. Не годится, Сошников.

— Хорошо, товарищ генерал, тогда этот вариант снимаю, — покладисто ответил я, не споря, потому что ротный указал на ту часть плана, которую я действительно пропустил. — Есть другой. Пешая группа подбирается к немцам по дороге. Климчук ставит заряды недалеко от поста. Способ инициации меняем с огнепроводного шнура на электрический — машинка у нас есть. Он сапёр, он справится. С ним пойдут Кулешов, Круглов и Седых. Взрыв отвлекает часовых. Круглов и Седых захватывают пост.

Смирнов выслушал меня до конца, не перебивая, и по тому, как у него чуть сузились глаза, я понял, что и этот вариант ему не нравится. Зимин тоже слушал внимательно, и его взгляд скользнул от меня к Климчуку и Кулешову, которые стояли неподалеку, держа в руках брезентовые сумки с готовыми зарядами.

— Смысл взрыва какой? — спросил Смирнов после паузы. — Только не общими словами. Конкретно. Что он нам даёт?

— Секунды, — сказал я. — Часовые повернут головы. Пулемётчики в колясках тоже дёрнутся на хлопок. В этот момент Круглов и Седых стреляют по ним и пост ликвидирован.

— То есть взрыв нужен, чтобы часовые обернулись, а через секунду их всё равно пристрелят? — спросил Смирнов. — Тогда зачем взрыв? Чтобы разбудить всю поляну? Если наши и так подходят на дистанцию выстрела, пусть стреляют сразу. Если не подходят, взрыв им не поможет. А если Климчук с Кулешовым полезут к посту с проводом и зарядом, их могут заметить раньше, чем они что — то поставят. Сам говорил, что часовые не спят. И опять получается, что мы посылаем четверых в неизвестность, а потом ждём, сумеют они справиться или нет. Если сумеют — хорошо. Если нет — потеряем людей, поднимем немцев и всё равно останемся перед закрытой дорогой.

— Вовка, ротный верно говорит, — добавил Зимин, тяжело выдохнув и выпрямившись. — Часовой, если у него голова на плечах есть, не станет долго любоваться взрывом в кустах. Он либо сразу ляжет, либо заорёт, либо даст очередь вдоль дороги. И у нас потом всё равно будет бой. Только начнём мы его не там, где хотим, а там, где нас застанет его крик.

— Значит, и второй вариант плохой, — сказал Недвигин. — Что остаётся, Сошников? Только не говори, что остаётся молиться. Это я и без тебя уже попробовал.

Мне хотелось усмехнуться, но не получилось. В голове действительно оставалось решение, которое по всем нормальным меркам было наглым, довольно опасным, и не слишком умным, если смотреть на него из тёплого штаба. Зато оно использовало то, что мы имеем: трофейные броневик и мотоциклы, предрассветный сумрак, пост, который ожидает нападения русских, но не будет сразу стрелять в немецкую технику.

— Тогда остаётся не прятаться, а наоборот — ехать максимально нагло! — сказал я. — Как свои.

Смирнов чуть поднял голову.

— Продолжай, — кивнул лейтенант.

— У нас немецкий броневик, — сказал я, показывая рукой на тёмную коробку «Sd.Kfz. 221». — На бортах кресты. За броневиком два немецких «Цюндаппа». Издалека на посту увидят привычную картину: броневик и два мотоцикла едут по своим фашистским делам. Не русская пехотная цепь из леса, не грузовики с красноармейцами, не тени между деревьями, а своя «родная» техника. В сумерках они сначала увидят силуэт машин. Лица не разглядят. У меня под сиденьем лежит немецкая каска — если Панкратов ее наденет, и будет торчать из башни по плечи, часовые тем более не станут стрелять — силуэт станет еще более знакомым. Нас подпустят ближе, чтобы понять, кто приехал и какого чёрта он тут шляется.

— А если всё — таки выстрелят? — спросил Недвигин.

— Броневик идёт головным и броня примет первые пули, — сказал я. — А дальше начинаем атаку с дистанции, на которой Панкратов не промахивается. Вслед за мной в бой вступают Зимин и Платов. В коляске у Зимина Круглов с пулемётом, в коляске у Платова — Седых. Третьими на мотоциклах — Кулешов и Климчук. Как только они выходят на дистанцию уверенного броска, кидают «бомбочки» по немецкому броневику и грузовикам. Мы связываем немцев боем, и в этот же момент основная колонна проходит мимо. Не ждёт, пока мы победим. Мы не побеждать едем. Мы открываем дверь.

— Это уже похоже на безумие, — покачал головой Смирнов.

Недвигин не ответил сразу. Он вышел на середину дороги и посмотрел вперёд, туда, где просёлок уходил за изгиб и дальше терялся в утренней серости, а за этим изгибом, за лесом и туманом, стояли немцы, которых он не видел, но вынужден был учитывать, как учитывают на карте не условную точку, а челюсть капкана. Я видел, как генерал медленно обводит взглядом броневик, мотоциклы, грузовики с ранеными, неподвижные бледные лица врачей и санитаров в кузовах, Смирнова, Зимина, меня, и понимал: он ищет не лучший вариант, потому что лучшего варианта нет, а тот, который оставляет людям хоть какой — то шанс на спасение.

— Сколько нам надо времени, чтобы провести грузовики мимо немецкой стоянки? — спросил Недвигин, не оборачиваясь.

— Если дорога будет свободна и машины не заглохнут, не больше минуты, товарищ генерал, — сказал Смирнов. — Надо заранее сказать водителям, что любая остановка — смерть для всех. И единственное спасение — не тормозить. Даже если начнётся стрельба. Даже если кто — то заорёт в кузове. Даже если по машине попадут. Остановится один — погибнут все.

— Зимин, что скажешь? — спросил Недвигин, повернув голову к сержанту.

— План дрянь, товарищ генерал, — сказал Зимин, и его усы снова шевельнулись. — Но остальные ещё хуже. Допускаю, что немцев может смутить наша техника и они не сразу начнут палить из всех стволов. Особенно если Панкратов в каске будет из башни торчать. Пока они разберутся, мы уже рядом. Главное — ехать уверенно. Как хозяева дороги.

— Смирнов, план Сошникова… принимаем! — сказал Недвигин ротному. — Он может сработать.

— Есть, товарищ генерал, — ответил Смирнов, обернувшись к нашим «бомбомётчикам». — Климчук, справишься?

Сапёр подошёл ближе, поставил брезентовую сумку на землю и поднял клапан. Внутри лежали аккуратные цилиндрики тротиловых зарядов с вставленными в них кусками бикфордова шнура.

— Справлюсь, товарищ лейтенант, — сказал Климчук. — «Бомбочек» почти два десятка. Это, конечно, не гранаты, осколков при взрыве почти не будет. Да и бросать надо с умом. Шнур я еще немного укорочу, чтобы горел не больше трех — четырех секунд. С собой возьмем не все, а три — четыре штуки — и везти будет удобнее, да и не понадобятся нам все, как я понимаю.

— Только трясти не надо, Петя, — опасливо сказал Зимин, глянув на дорогу. — А то воспарим в небеса раньше срока.

— Не каркай, Зима, — усмехнулся Смирнов. — Климчук, а сможешь попасть в немецкий броневик или грузовик?

— Если подъедем достаточно близко и не надо будет попадать в форточку, то смогу, товарищ лейтенант, — ответил Климчук. — Мне бы только секунду на поджиг и секунду на бросок. И лучше, чтобы мотоцикл в этот момент не прыгал.

— Тогда надо бросать не на ходу, а когда остановимся возле поста, — решил Зимин. — Подъезжаем, бьём часовых, тормозим, Климчук и Кулешов поджигают «бомбочки» и бросают. Раз осколков почти не будет — не в людей, а по технике. Нам нужно их хорошенько стреножить, чтобы потом за нами не гонялись.

Комдив поднял руку, прекращая обсуждение, потому что времени у нас почти не было — багровая полоска на востоке уже расползалась между верхушками. И лес, только что бывший единой чёрной массой, начинал распадаться на отдельные стволы сосен, кусты дикой малины, пушистые ветви елей и мокрую от росы траву.

Генерал повернулся к неподвижно застывшему метрах в десяти Метёлкину, похожему в этот момент на суриката.

— Ваня, иди сюда, — позвал Недвигин.

Адъютант подошёл быстрым шагом. На его лице была смесь усталости, тревоги и того служебного рвения, которое у него просыпалось всякий раз, когда командир давал ему ясное поручение. И именно в такие минуты он, как ни странно, становился полезен: мог быстро собрать людей, передать приказ без искажений, проследить, чтобы никто не начал спорить и уточнять.

— Ваня, — сказал Недвигин. — Мы идем на прорыв. Водителей и врачей собрать у головного грузовика. Раненых предупредить, чтобы лишних разговоров не вели. Паника нам сейчас не нужна.

— Понял, товарищ генерал — майор, — сказал Метёлкин, и голос у него на этот раз не звенел штабной торжественностью, а звучал сухо и напряжённо. — Водителей и врачей собрать, раненых предупредить, панику пресечь.

Я проводил его взглядом и вдруг почувствовал, как внутри всё сжалось: до этого момента план существовал только на словах, а теперь начал превращаться в действия людей. Всегда есть короткий промежуток между решением и выполнением, когда человек ещё может думать, что всё это не обязательно случится прямо сейчас, но стоит первому бойцу взять свое оружие и встать в строй, как обратного пути уже не остаётся.

Климчук опустился на корточки у брезентовой сумки и начал вынимать заряды, перекладывая их так, чтобы было удобнее бросать с мотоцикла — по паре за голенище каждого сапога. Кулешов подошел к нему и тоже получил свою «порцию» «бомбочек».

Я вернулся к броневику и позвал напарника.

— Матвей, выгляни на минутку.

Панкратов высунулся из башни, посмотрел на меня сверху вниз, и по выражению его широкого лица стало понятно: он уже догадался, что ему сейчас поручат какое — нибудь особенное задание.

— Что придумали, Володя? — спросил Панкратов. — Судя по твоему виду — опять что — то весёлое.

— Ничего особо страшного, не волнуйся. Ты всего лишь надеваешь немецкую каску и торчишь из башни по плечи, — сказал я. — Издалека пост должен увидеть в броневике своего.

Панкратов несколько секунд смотрел на меня с каким — то диким выражением, но потом усмехнулся и кивнул.

— То есть, я теперь должен немецкой мордой работать? — спросил Панкратов.

— Силуэтом, Матвей, силуэтом, — тоже усмехнулся я. — На морду им смотреть будет некогда. Им надо увидеть в башне броневика знакомый силуэт.

— А если они там глазастые и гимнастерку разглядят? — уточнил Панкратов.

— Тогда сразу начнёшь стрелять, — сказал я. — И сделаешь это раньше, чем они успеют схватиться за оружие.

— Ну, если так, тогда годится, — сказал Панкратов. — Где каска?

Я залез в броневик, нащупал под сиденьем немецкую каску, которая валялась там среди разного барахла с момента захвата техники и до этой минуты казалась просто лишним железом, мешающим ногам. Внутри она пахла старой кожей, потом и ржавым металлом, и я невольно подумал, что у любой вещи на войне есть шанс внезапно стать нужной: вчера эта каска была мусором, а сегодня стала частью маскировки, от которой может зависеть жизнь нескольких десятков людей.

— Держи, — сказал я, протягивая каску Панкратову.

Матвей повертел её в руках, нахлобучил на голову, поморщился и покосился на меня.

— Сидит на самой макушке, — пожаловался Панкратов. — Башка у немца была, видать, крохотная.

— А она тебе не для красоты нужна, — сказал Зимин, подходя ближе. — Тебе в ней не на парад ехать.

— Командир, если после войны кто узнает, что я в немецкой каске геройствовал, позору не оберешься, — пожаловался Панкратов.

— После войны, Матвей, я тебе лично справку выпишу. Мол, так и так, светил своей небритой мордой перед врагами, отвлекая внимание — исключительно по приказу генерала, — пошутил Зимин. — А пока потренируйся щеки с важностью надувать, чтобы немчура сразу своего почуяла.

— Важность у меня природная, — сказал Панкратов. — Немцам понравится.

Он устроился в башне так, чтобы из — за края брони торчали только голова в каске и плечи. Руки при этом лежали на рукоятках пулемёта. В сером утреннем свете характерный силуэт стального шлема реально делал его облик убедительным, а кресты на борту довершали композицию. Если часовые увидят этакого «красавца», то сперва примут его за своего, и только через некоторое время начнут сомневаться. Нам было нужно, чтобы сомнение пришло как можно позже.

Метёлкин собрал водителей и врачей у головного грузовика. К ним подошел генерал Недвигин. Он встал перед ними, помолчал несколько секунд и негромко сказал:

— Идем на новый прорыв. Перед вами пойдут броневик и мотоциклы. Они расчистят дорогу. Вы едете сразу за ними. Услышите стрельбу — не останавливаетесь. Услышите взрывы — не останавливаетесь. Машину качнёт, кто — то в кузове закричит, по борту ударит пуля — не останавливаетесь.

Люди стояли полукругом, в грязных гимнастёрках и окровавленных халатах, с серыми от усталости лицами, и слушали комдива так, словно он объяснял правила выживания. Недвигин сделал паузу и продолжил другим тоном.

— Мужики, за вашими спинами лежат раненые. Они сами себя не вывезут. Врачи их на руках не вынесут. Если кто дрогнет, испугается, нажмет на тормоз — погибнут все.

— Поняли, товарищ генерал, — ответил за всех самый старший из водителей, и остальные закивали, не пытаясь изображать бодрость, потому что бодрости в них уже не осталось, зато оставалось упрямство, а на войне оно порой важнее.

Врачи выслушали приказ с той профессиональной злостью, которая появляется у медиков, вынужденных лечить людей в грязи и под пулями. Рябинин быстро прошёл вдоль грузовиков, проверяя, как закреплены носилки, кому нужно дать воды перед рывком, кого нельзя трогать, кого надо поддержать, чтобы не сорвался. Медсёстры склонились над ранеными, объясняя им, что сейчас будет трясти, что надо потерпеть, что нельзя пытаться подняться и смотреть, куда их везут, что крик не остановит машину, потому что остановка хуже боли.

Я не слышал всех их слов, но видел движения: пальцы, поправляющие бинты и проверяющие узлы, руки, подносящие флягу к пересохшим губам и подкладывающие под голову плащ — палатку. В такие минуты понимаешь, что война это не только бой — это еще и тяжелая незаметная работа множества людей, одни из которых держат руль, другие меняют повязки, третьи наливают воды.

— Вовка, мы готовы, — сказал Зимин. — Ты идешь головным. Главное — держись спокойно, уверенно. Двигайся не быстро и не медленно. Я еду за тобой метрах в двадцати. Платов следом. Если ты открываешь огонь, мы сразу поддерживаем.

— Я всё понял, Зима, — ответил я. — Ты только смотри, чтобы мотоциклы не перекрыли дорогу. Как только уничтожим пост — сразу к обочине. Броневик я тоже загоню подальше. Поставлю так, чтобы Панкратов держал всю поляну.

— Что будешь делать, если немецкий броневик оживёт раньше, чем наши грузовики пройдут? — деловито уточнил Зимин.

— Тогда Панкратов будет бить по смотровым щелям и по солдатам вокруг, — подумав пару секунд, сказал я. — А вы долбите их всем, что есть. «Бомбочки» должны сбить им прицел. Броню они, может, и не возьмут, но если заряд рядом с машиной рванёт, экипажу будет не до красивого выезда на дорогу.

— Слушаю тебя, и всё больше понимаю, что план действительно дрянь, — Зимин устало усмехнулся и покачал головой.

— Ты сам сказал, что остальные хуже, — в ответ усмехнулся я.

— Я много чего говорю, Вовка, — ответил Зимин. — Не всё надо запоминать. Ладно, погнали! Заводи!