Мы расположились в дальнем конце полукруглого зала Башни Бальзамировщиков, подальше от зияющего провала балкона, откуда тянуло сквозняком и запахом обитателей проклятого города. Отряд рассыпался по помещению, словно горсть брошенных на стол игральных костей — каждый нашел свой угол, стараясь не смотреть на соседа. Привал в тылу врага редко располагает к душевным беседам. Ты либо проверяешь снаряжение, либо пытаешься урвать жалкие крохи сна, прекрасно понимая, что в любую секунду тебе могут вспороть брюхо.

Крэг опустился прямо на пол, привалившись широченной спиной к основанию каменного стола. Гигант просто вытянул свои ноги, положил двуручную секиру на бедра и… замер. Его мутные глаза смотрели в одну точку, челюсть слегка отвисла, а дыхание сделалось настолько глубоким и ровным, что казалось, будто он уже умер. Я знал эту способность северных наемников — отключать сознание по щелчку пальцев, экономя ресурс тела. Завидовать тут было нечему: чтобы так спать, нужно быть пустым внутри. Бран пристроился неподалеку. Горец зубами развязывал грязную тряпку на левом предплечье. Рана, оставленная когтем демона еще в Ущелье Слепого Короля, выглядела паршиво — края воспалились, покрывшись желтоватой коркой, а от самой руки разило гноем и лихорадкой. Северянин тихо шипел, поливая рану остатками дрянного эля из своей фляги, затем щедро присыпал порез каким-то серым порошком из поясного кисета и начал туго затягивать свежий бинт. Он не жаловался. Боль для таких, как он, была просто еще одной формой золота, которой они расплачивались за право дышать. Даррен… Даррен ломался. Я наблюдал за бывшим командиром, сидя на корточках в тени обрушенной колонны и методично, дюйм за дюймом, протирая лезвие своего кинжала куском промасленной замши. Наемник сидел на перевернутом каменном кувшине, обхватив голову руками. Пальцы с въевшейся в ногти грязью судорожно впивались в поседевшие виски. Он постоянно дергался от любого шороха, будь то свист ветра или хруст камушка под сапогом Брана. Надо будет держать его в поле зрения.

Неожиданно вечерний полумрак башенного зала нарушило свечение.

Я замер, перестав полировать сталь. Свет зарождался в самом темном углу, куда забилась Лира. Это был не теплый, пляшущий свет костра или мертвенно-зеленый отблеск гномьего мха. Сияние было бледно-голубым, дрожащим, похожим на цвет вен под тонкой кожей больного. Оно струилось сквозь неплотно сжатые пальцы девчонки, выхватывая из мрака ее побелевшее лицо, закрытые глаза и шевелящиеся в беззвучном ритме губы. Волшебница медитировала. Я почувствовал, как воздух в башне начинает подрагивать от легкого напряжения — Лира притягивала к себя крохи окрестной магии.

Я плавно поднялся с корточек, отправил кинжал в ножны и бесшумно пересек зал. Моя тень, отброшенная этим жалким светом, легла на Лиру, но она даже не открыла глаз.

— Спрячь, — сказал я, нависая над ней.

Она вздрогнула, свет в ее ладонях мигнул, но не погас. Волшебница робко подняла на меня полные слез, лихорадочно блестящие глаза цвета весеннего неба.

— Марек… мне нужно, — зашептала она, и ее голос дрожал, как натянутая струна. — Мой посох сгорел. Я пуста. Если мы встретим… если на нас нападут, я не смогу сотворить даже простейший щит. Мне нужно собрать хоть немного энергии Света. Теос милосердный не оставит…

Я не стал дослушивать, а просто опустился на одно колено и накрыл ее сложенные лодочкой ладони своими руками, затянутыми в плотную черную кожу. Мои пальцы сжались, погасив свечение. Губы Лиры затряслись, она попыталась вырвать руки, но я держал крепко. Не больно, но неотвратимо, как капкан.

— Но как я смогу помочь? — всхлипнула она, и в этом звуке было столько отчаянной, детской беспомощности, что на секунду мне даже стало ее жаль. На долю секунды. — Я же бесполезна без магии… я просто обуза…

— Твоя магия сейчас — это умение не отсвечивать, — я чуть ослабил хватку, но рук не убрал. — Слушай меня внимательно, Лира. Ты хочешь жить? Пойми, в этом дерьме выживают не праведники и не герои. Выживают те, кто умеет сливаться с камнем и становиться тенью. Ты не обуза, пока не создаешь проблем. Сиди тихо. Дыши через раз. И если к тебе потянется чья-то костлявая лапа — не читай заклинания. Бей ножом в глаз.

Я отпустил ее руки и поднялся. Голубоватое сияние исчезло. Зал снова погрузился в вечерний сумрак. Лира судорожно вытерла глаза рукавом синей мантии и кивнула, вжимаясь спиной в кладку, словно уже пытаясь слиться с камнем.

Где-то в центре комнаты раздался грохот, за которым последовала сочная, многоэтажная гномья брань. Я закатил глаза и повернулся.

Харгрим. Подрывнику не сиделось на месте. Тревога действовала на него иначе, чем на Даррена: вместо того чтобы уйти в себя, гном начинал бурную, бессмысленную деятельность. Сейчас он возился у одного из длинных каменных столов бальзамировщиков, с остервенением расчищая его поверхность от нагромождения истлевших тряпок, разбитого стекла и какого-то окаменевшего мусора. Ему, видите ли, нужно было ровное место, чтобы перебрать свои алхимические запасы.

— Да чтоб у того, кто это лепил, руки отсохли до самых плеч, — бормотал Харгрим, сметая мусор толстыми ручищами. — Углы кривые, стоки забиты… Строители, мать их за ногу.

Внезапно шум прекратился. Послышался сухой стук чего-то твердого о камень. Я бросил взгляд на гнома. Харгрим замер, склонившись над расчищенным участком стола. В его руке тускло мерцала стеклянная трубка со мхом, а свободной рукой он бережно обтирал что-то своей грубой, грязной ладонью.

— Чего ты там нашел, рудокоп? — подал любопытный голос Бран. — Надеюсь, бочонок с выпивкой? А то я бы сейчас не отказался даже от эля тысячелетней выдержки. Пусть хоть из дохлой крысы настоян.

Харгрим не ответил. Он молча поднес трубку ближе к столу. Его обычно шумное, недовольное дыхание вдруг сделалось очень тихим. Я подошел к столу и заглянул ему через плечо. На выщербленном камне лежали несколько квадратных пластин. Сперва я принял их за куски сланца, но присмотревшись, понял, что это обожженная глина. Таблички были плотно испещрены мелкими геометрическими символами.

— Заклинания? — спросил я, скользя взглядом по ровным рядам клинописи.

— Хуже, — глухо отозвался гном. Его маленькие глазки лихорадочно бегали по строчкам. — Это древнее наречие. Изначальный язык, из которого выросла ваша людская писанина. В Подкаменье мы изучаем его, чтобы торговаться со старыми кланами Востока.

Его толстый, покрытый мозолями палец медленно пополз по первой строке.

— «Цикл убывающей луны. Третья стража», — начал переводить Харгрим, и его голос, обычно громкий и скрипучий, сейчас звучал на удивление тихо. — «Партия из северных загонов. Двести единиц материала. Списание: тридцать единиц по причине истощения в пути. Извлечено: четыреста двадцать пинт красной влаги первой чистоты… Передано бальзамировщикам: сто восемьдесят ярдов кожной оболочки, без порезов. Органика нижнего порядка отправлена в Артерии Утилизации».

Гном замолчал. В тишине зала было слышно лишь завывание ветра снаружи. Я перевел взгляд с Харгрима на древние столы с желобами. Мое богатое воображение, отточенное годами планирования краж и налетов, мгновенно дорисовало недостающие детали: привязанные к этому камню люди, с которых аккуратно, по линеечке, сцеживают кровь в мерные кувшины, пока писцы с глиняными табличками методично вносят цифры в колонки.

Харгрим отшвырнул табличку. Она звякнула о край стола, но не разбилась.

— Шлак и пепел, — прошептал подрывник, отступая на шаг. Его кулаки сжались. В глазах плескалось искреннее отвращение. — Я убивал. Я подрывал орков в туннелях, я крошил черепа гоблинам. Я знаю, как пахнет смерть. Но это…

Гном обвел рукой бальзамировочную.

— Они вели учет, Марек. Понимаешь? Они не просто приносили жертвы своим темным богам в кровавом бреду. Они работали. Счетоводы, мать их. Как торговцы, взвешивающие муку на рынке. Триста пинт крови туда, полсотни сердец сюда. Дебет, кредит, остаток. Они превратили смерть в бюрократию.

Мне нечего было ему ответить. Гном был прав. Меня не пугали демоны — демоны были стихией, разрушительной, но понятной. Хищник убивает, потому что голоден. Но конвейер, где человеческая жизнь измерялась в галлонах и ярдах и аккуратно записывалась на глиняных табличках ровным почерком… Зло Жемчужных Королей было не в запретной магии. Оно крылось в их прагматизме.

Я отвернулся от стола, оставив гнома наедине с его гневом. Мне нужен был свежий воздух, даже если он пах туманом и разложением. Я пересек комнату и подошел к узкому окну, прорубленному в толще черного камня. Я оперся локтями о холодный подоконник и всмотрелся в лабиринт, расстилающийся внизу.

С высоты пятидесяти футов город мертвых выглядел как огромная шахматная доска, которую вырезал сумасшедший мастер. Улицы первого кольца — того самого, по которому мы планировали двигаться к Залу Архивов, о котором упомянул Молчун — представляли собой сложную сеть. Они были абсолютно прямыми. Никаких кривых переулков, никаких изгибов, типичных для живых городов, где дома строятся хаотично, по мере надобности. Здесь улицы рассекали монолитные блоки террасных зданий ровными линиями, пересекаясь строго под прямыми углами.

Молчун стоял слева от меня, сложив руки на груди. Его лицо, скрытое глубоким капюшоном, было повернуто ко Дворцу Слез, но я чувствовал, что он видит всё.

— Что скажешь, надсмотрщик? — негромко спросил я, не отрывая взгляда от сетки улиц. — Нравится планировка?

Безымянный молчал несколько ударов сердца. Его ледяные глаза скользили по террасам.

— Целесообразность, — наконец произнес он ровным, безжизненным тоном. — Архитектура отражает мышление создателей.

— Неужели, — я усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Пальцы машинально отбивали мелкую дробь по каменному подоконнику. — Знаешь, в незнакомых городах я первым делом лезу на крышу. Если ты знаешь, как лежат переулки, ты знаешь, куда побежит стража и где затаится убийца. Я смотрю на этот город глазами вора, Молчун. И то, что я вижу, мне очень не нравится.

Я поднял руку и указал пальцем на длинную, совершенно прямую улицу, уходящую от Башни Бальзамировщиков к внутреннему кольцу.

— Посмотри на улицы. Они прямые, как полет стрелы. Протянуты от внешних стен прямо к центру. А теперь послушай.

Я замолчал, позволяя звукам Эре-Нергала заполнить паузу. Сквозь далекий вой обезумевшей нежити и низкий, вибрирующий гул, исходящий от нависающей над Дворцом Слез воронкой, отчетливо проступал еще один звук. Ветер. Он неистово шумел, попав в каменные коридоры улиц. Загнанный в эти ровные траншеи между глухими стенами, он набирал скорость, превращаясь в плотный, направленный поток.

— Это не просто улицы, — продолжил я, понизив голос так, чтобы слышал только стоящий рядом Молчун. — Это… словно трубы. Этот город спроектирован так, чтобы ветра с Пепельных Равнин засасывало внутрь, разгоняло по прямым улицам и гнало прямо к центру. К их главному святилищу. Зачем?

Молчун медленно повернул ко мне голову. В его глазах мелькнула тень интереса — пожалуй, первая человеческая эмоция, которую я в нем заметил за всё время нашего знакомства.

— Звук, — вдруг произнес он. Слово упало между нами тяжело и веско.

Я вопросительно выгнул бровь.

— Звук, Марек, — повторил он, и его голос стал чуть глуше. — Он разносится ветром по этим каналам до самого Дворца Слез. Тот-Кто-Во-Тьме слышит все, что происходит в Эре-Нергале.

По моей спине пробежал неприятный холодок. Я глубоко вздохнул, потирая переносицу. Ситуация обрастала новыми, крайне дерьмовыми слоями.

— Если это так, то центральные улицы для нас закрыты, — резюмировал я. — Если ветер несет туда звук, то он понесет и наш запах. Любой порыв, подувший нам в спину, выдаст нас стаям упырей за милю до того, как мы их увидим. Или, что еще хуже, об этом узнает их хозяин и решит проснуться раньше времени. Придется идти зигзагами. Дворами и туннелями. Это удлинит путь до Зала Архивов втрое.

— Время работает против нас, — сухо заметил Молчун. — У нас осталось чуть больше двух дней до того, как демон проснется. Если он откроет Око, пока мы будем во внутреннем кольце…

— Я знаю, что такое сроки, — перебил я его, отходя от окна. — Но я лучше опоздаю на свидание с Венцом, чем приду вовремя прямо в пасть стае гулей.

Я развернулся к залу. Отряд сидел молча, прислушиваясь к нашему разговору, хотя до них долетали лишь обрывки фраз. Крэг все так же спал с открытыми глазами. Лира больше не пыталась колдовать, просто обняла колени. Даррен медленно, монотонно водил точильным камнем по лезвию своего меча. Этот звук почему-то действовал мне на нервы сильнее, чем вой за окном.

Вжик-вжик.

Я прислонился спиной к холодной кладке, прикрыл глаза и позволил своим чувствам растечься по залу. В нашем ремесле зрение часто обманывает — в темноте тени любят играть с разумом. Но слух и обоняние никогда не лгут. Воздух здесь был…

Вжик-вжик.

— Прекрати, — не открывая глаз, тихо бросил я.

Скрежет прекратился не сразу. Даррен сделал еще один, рефлекторный оборот бруска, прежде чем его рука замерла. Я услышал его прерывистое дыхание.

— Он затупился, — виновато ответил наемник. В его голосе звучала жалкая попытка оправдаться. — Если придется рубить кости… сталь должна петь. Иначе лезвие застрянет в ребрах.

— Твоя сталь поет так громко, что скоро сюда сбегутся все ценители музыки снизу, — я приоткрыл один глаз и посмотрел на него. В тусклом свете гномьей трубки, лежащей на столе, лицо Даррена казалось серым. — Убери камень, Даррен.

Он не ответил, но брусок послушно скользнул в поясной подсумок. Я вновь прикрыл глаза и прислушался к своим ощущениям. Теперь, когда Даррен сидел тихо, сквозь давящий гул Эре-Нергала ко мне пробилось что-то новое — то, чему здесь совершенно не было места.

Лязг.

Короткий. Четкий. Лишенный сумятицы и злобы обитателей этого города. Не шарканье гниющих ног или бряцанье цепей на телах высшей нежити, а звук металла, с силой бьющего о металл. Следом за лязгом донесся приглушенный расстоянием, но отчетливый человеческий голос. Громкий, поставленный. Командный рык.

— Сомкнуть щиты! Второе звено — шаг назад! Пики, работаем в темп!

Я мгновенно открыл глаза. Моя рука скользнула под плащ, пальцы привычно обхватили гладкую рукоять арбалета.

Хлоп! Буу-ух!

Снизу, из лабиринта ровных, как стрела, улиц, донесся глухой взрыв. Воздух за пределами нашего башенного укрытия мигнул. В зияющем провале балкона, выходящего на центральную часть города, отразилась тусклая, болезненно-оранжевая вспышка. За ней последовал грохот, от которого у меня волосы на затылке встали дыбом.

— Теос милосердный, что это? — прошептала Лира. Ее глаза расширились от страха.

— Заткнись, — беззвучно, одними губами произнес я, вскидывая раскрытую ладонь.

Я сделал два кошачьих шага к пролому балкона, прячась в густой тени колонны. Харгрим, забыв про свои глиняные таблички, потянулся было за молотом, но я жестом его остановил и приложил палец к губам, недвусмысленно призывая к тишине. Гном недовольно засопел, но послушно замер.

Я распластался по стене у самого края балкона, там, где выщербленный черный камень образовывал подобие насыпи. Серый туман внизу клубился, как грязная вода в кипящем котле, перекатываясь между террасами древних зданий. Сначала я ничего не видел, только слышал. Звук приближался с западной стороны, там, где мы оставили выбитые козлоногими демонами Черные Врата. Но это точно были не демоны.

Наконец, я их заметил.

Далеко впереди, по идеально ровной улице двигался отряд. Три десятка человек. Но слово «люди» здесь подходило меньше всего — это была ощетинившаяся сталью машина. Они шли сомкнутым строем, плечо к плечу, закрывшись огромными, в рост человека, ростовыми щитами. Черненая сталь щитов была покрыта светящимися рунами, а из-за них щетинился лес длинных копий с широкими, гранеными наконечниками. Настоящая классическая «черепаха». Построение, которое регулярные армии используют для прорыва укрепленных позиций или отражения орочьей конницы на Южном тракте.

— Святая Наковальня, — едва слышно выдохнул подоспевший Харгрим, выглядывая из-под моего локтя. Его борода задрожала. — Это же королевский панцирь. Посмотри на их доспехи. Подогнаны так, что лезвие бритвы не просунешь.

Между тем на улице разворачивалась бойня. Солдаты методично, шаг за шагом, перемалывали волну диких упырей, которая хлынула на них из боковых переулков. Мертвецы, лишенные контроля Того-Кто-Во-Тьме, бросались на щиты с животной яростью. Они прыгали, царапали гладкую сталь желтыми когтями, ломали клыки, пытаясь достать живую плоть, укрытую крепким металлом.

— Держать строй! — снова донесся снизу раскатистый голос командира, стоявшего в самом центре формации. — Залп!

Сквозь щели в щитах вылетели арбалетные болты. Сухой, синхронный треск множества тетив — и первый ряд нападающих тварей просто смело, как пшеницу серпом. Болты были не простые. Некоторые из них, втыкаясь в тела упырей, взрывались ослепительными вспышками алхимического огня, разбрызгивая вокруг себя липкую, горящую субстанцию. Гули вспыхивали, как промасленные факелы, их предсмертный визг резал уши, но на смену сгоревшим тут же бросались новые, карабкаясь прямо по пылающим останкам своих собратьев.

— Твою мать… — выдохнул Бран, нависая надо мной.

— Ха-арш! — рявкнул голос из центра строя.

Первый ряд щитов одновременно, с идеальной синхронностью, сделал короткий выпад вперед, отбрасывая бьющуюся в истерике нежить. В ту же секунду копья второго ряда молниеносно вынырнули из зазоров. Удары были короткими, экономными, без замаха — в горло, в глазницы, под челюсть. Упыри с булькающим визгом оседали на древние плиты. Копья так же синхронно втянулись обратно. Щиты сомкнулись. Никакой паники. Никаких лишних движений. Словно мясники разделывали туши.

Поверх голов копейщиков ударили тяжелые арбалеты. Сухие щелчки тетив слились в единый треск. Короткие, толстые болты, явно пропитанные чем-то зажигательным, пробили задние ряды нападающих тварей, вспыхивая в их гниющей плоти белым пламенем.

— Идеально, — прошептал Бран.

Я скосил на него глаза. Лицо горца, обычно грубое и беззаботное, сейчас светилось нескрываемым, почти щенячьим восхищением. Он смотрел на эту мясорубку так, как юнцы смотрят на менестрелей, поющих баллады о древних королях. Его пальцы судорожно сжимали рукоять обломанного меча.

— Ты только посмотри на эту выучку, вор, — горячо зашептал северянин, не в силах сдержать эмоций. — Никто не ломает строй. Задние прикрывают передних. Я видел гарнизоны Вольных Городов, но эти парни… Это же настоящие герои. Они не прячутся по щелям, как крысы. Они просто взяли и бросили вызов всему этому проклятому городу. Встали стеной и рубят зло в капусту!

Я медленно отвернулся от перекрестка, где под сапогами вояк уже образовалась внушительная гора дергающихся, сочащихся черной слизью тел. Перевел взгляд на Брана. Посмотрел на него долго, изучающе, словно видел впервые. Затем мой взгляд скользнул по Лире, которая смотрела вниз со смесью ужаса и надежды, и по Даррену, в глазах которого отражалась горькая зависть к чужой силе. Я криво, почти брезгливо усмехнулся. Внутри меня не было ни восхищения, ни страха. Только холодный расчет профессионала, который наблюдает за тем, как кто-то очень богатый совершает очень дорогую и очень глупую ошибку.

— Герои? — мой голос прозвучал тихо. Я не отрывал взгляда от горца. — Ты смотришь не туда, Бран. Ты видишь блеск стали и красивый строй. А я вижу трупы. Трупы, одетые в неприлично дорогое железо.

— Что ты несешь? — нахмурился северянин, обидевшись за своих далеких кумиров. — Они перемалывают этих тварей, как зерно на мельнице! У них ни одной потери!

— Пока, — отрезал я, вновь поворачиваясь к балкону и глядя в туман. — Они пришли грабить склеп тысячелетней давности, в котором спит демон, а ведут себя так, будто берут на штурм замок барона-мятежника. Они принесли сюда армейскую тактику. И в этом их главная, фатальная ошибка.

Я поднял руку, указывая на правильное построение внизу.

— Броня делает людей смелыми, Бран. А смелость делает их громкими. Послушай этот лязг. Послушай, как орут их сержанты. Почувствуй запах их огня. Думаешь, они напугали этих упырей?

Я недобро оскалился, показывая зубы.

— Упыри не знают страха. Зато у них отличный слух и вечный голод. Их строй сейчас работает как кусок свежего мяса, брошенный в пруд с пираньями. Они звонят в колокол на весь Эре-Нергал, крича: «Мы здесь, и в нас много теплой крови!». Да, сейчас они режут низшую падаль. А что будет через час, когда на этот шум сбежится всё, что способно ползать, из второго и третьего колец? Что они будут делать в своей «черепахе», когда из тумана на них вывалится высшая нежить? Те самые стражи, которых мы видели расплющенными у ворот?

Бран открыл было рот, чтобы возразить, но слова застряли у него в горле. Он снова посмотрел вниз. Вроде бы строй солдат двигался так же безупречно, но туман вокруг них становился все гуще от количества копошащихся в нем теней. Я снова перевел взгляд на улицу. Очередная вспышка алхимического огня осветила фасады близлежащих террас, выхватывая из темноты новые тени, сползающие с крыш.

— Марек дело говорит, — хрипло подал голос Харгрим, подползая к нам на четвереньках. Гном щурился, оценивая качество взрывов. — Порох у них качественный. Денег вбухано — мое почтение. Но они работают как приманка. Звонкая, яркая, сочная приманка.

— И этот звон, благодаря архитектуре Эре-Нергала, сейчас разносится по всему городу, — я кивнул, подтверждая слова гнома. — Они убили полсотни тварей? Отлично. Только на этот шум, на эти команды и на этот свет прямо сейчас сбегается пять тысяч новых. Со всех окрестных улиц. С других ярусов. Из канализаций.

Я смотрел, как стальная «черепаха» делает еще один шаг вперед. Они были сильны. Они были профессионалами. Тот, кто стоял за их спинами, не поскупился, нанимая лучших. Они могли выдержать час. Могли выдержать два. Но Эре-Нергал не умел заканчиваться.

— Их строй не рухнет от страха, — бесстрастно произнес Молчун. Он стоял чуть поодаль, наблюдая за бойней равнодушными глазами. — Он рухнет от истощения. Щиты станут слишком тяжелыми. Руки устанут колоть. Болты закончатся. А толпа мертвецов просто задавит их массой. Похоронит под горой собственных тел.

— Значит… нам это на руку? — неуверенно подал голос Даррен. Он не подошел к балкону, оставаясь в глубине зала. Бывший командир стоял, опираясь на свой меч, и его била мелкая дрожь. — Они оттягивают на себя всех упырей с первого кольца. Дорога расчищается.

Я обернулся к нему. В полутьме башни лицо Даррена казалось маской из серого воска.

— Дорога не расчищается, Даррен. Она смещается, — я отвернулся от балкона, потеряв интерес к показательному самоубийству солдат. Судьба этих бедолаг была предрешена в тот момент, когда они решили, что сталь решает всё. — Эти идиоты сыграли роль гонга, сзывающего гостей к ужину. Все улицы, ведущие к этому побоищу, сейчас забиты несущейся нежитью. Если мы сунемся вниз прямо сейчас — нас растопчут по пути.

Я сделал короткий вдох, собираясь добавить еще одну очевидную истину о том, как быстро дохнут идиоты, но мир внезапно решил лишить меня голоса.

Оглушительный, выворачивающий внутренности грохот ударил по барабанным перепонкам с такой силой, что у меня перед глазами на мгновение поплыли кровавые пятна. Ударная волна, пришедшая снизу, хлестнула по древней кладке Башни Бальзамировщиков. Пол под моими сапогами встал на дыбы. Монолитное, казавшееся вечным строение застонало, как больной исполин. Где-то высоко над нашими головами затрещал свод, и в следующее мгновение на нас хлынул водопад из серой вековой пыли, крошева и целых обломков кирпича.

Мои инстинкты, вбитые годами выживания под обваливающимися крышами Кожевенного ряда, сработали раньше, чем остальные успели что-либо сообразить. Я рванулся к провалу балкона. Наперерез мне, совершенно растерявшийся от грохота и сыплющегося с потолка мусора, метнулся Харгрим. Гном сжимал свой боевой молот так, словно собирался отбиваться им от падающего неба. Я не стал тратить драгоценные доли секунды на вежливые просьбы. Моя рука впечаталась в жесткий, пахнущий селитрой кожаный наплечник подрывника, и я с силой отшвырнул его в сторону.

— С дороги! — рявкнул я.

Харгрим взмахнул короткими руками, пытаясь поймать равновесие. Гном забавно, словно опрокинутый на спину жук, рухнул на каменные плиты, подняв фонтан пыли.

— Чтоб тебе демоны в глотку насрали, ублюдок свинорылый! — мгновенно взревел Харгрим, отплевываясь от забившейся в рот грязи. Он сучил ногами, пытаясь перевернуться под тяжестью своей амуниции. — Чтоб твоими отмычками тебе задницу вскрыли! Да чтоб тебя переехала телега с навозом, паршивый вор! Клянусь Горном, я тебе ноги вырву и местами поменяю!

Я пропустил его цветастую тираду мимо ушей, вновь прижимаясь животом к выщербленной насыпи возле балкона. Дымный, едкий запах горелой алхимии ударил в ноздри, напрочь перебив устоявшийся смрад мертвечины.

Внизу, на центральной улице, разворачивалось настоящее безумие.

Я прищурился, пытаясь пробиться взглядом сквозь клубящиеся облака желтоватого дыма и поднятой в воздух каменной крошки. Разгадка не заставила себя ждать. Стальная «черепаха» столичных вояк уткнулась в преграду. Прямо поперек их улицы высились монументальные кованые створки внутренних стен — толстенная решетка из черного железа, вплавленная в гранит. Замок там, скорее всего, был размером с собачью будку. Нормальный человек обошел бы ее через боковые пристройки. Но эти ребята не были нормальными людьми. Зато у них были инженеры и приказ идти вперед. Они просто заложили под основание ворот столько алхимической взрывчатки, что хватило бы для пробития бреши в крепостной стене Столицы, и подожгли фитиль.

Эхо взрыва все еще металось между исполинскими зиккуратами, многократно отражаясь от глухих стен, наслаиваясь само на себя и превращаясь в нескончаемый, рокочущий гром. Казалось, сам Эре-Нергал содрогается от гнева.

— Матерь Божья… — прохрипел Даррен, осторожно подползая к балкону и выглядывая из-за моего плеча. Шрам на его лице казался багровым в тусклом свете оседающей пыли. Бывший командир судорожно сглотнул. — Они… они просто снесли ее.

Действительно, от ворот осталась лишь искореженная, дымящаяся рама. Изуродованные куски черного железа валялись на сотню ярдов вокруг, раздавив несколько десятков упырей, не успевших отскочить от эпицентра. Стальной строй солдат, предусмотрительно расступившийся перед взрывом, сейчас снова смыкался. Я отчетливо слышал, как сквозь звон в ушах снизу доносятся торжествующие крики. Солдаты били рукоятями мечей по щитам. Они радовались. Радовались, как дети, сломавшие сложную игрушку дедовским молотком.

Бран тоже подошел к краю. Северянин тяжело дышал, его ноздри раздувались, втягивая запах гари.

— А ты говорил, вор, — с нервной, немного истеричной ухмылкой протянул горец. — Ты говорил, они покойники. А они просто вышибли дверь и сейчас пойдут дальше. Мощь, а?

Я медленно стер с лица слой серой пыли тыльной стороной ладони в перчатке. Взглянул на Брана. В его глазах все еще горел этот дурацкий, пагубный огонек восхищения грубой силой.

— Главная ошибка армий, Бран, — мой голос прозвучал неестественно ровно, холодно и тихо на фоне затихающего эха взрыва. Я не смотрел на него, мой взгляд был намертво прикован к дымящемуся провалу внизу. — Это их святая, непоколебимая вера в то, что мир прогнется под их силу.

Снизу снова донесся раскатистый приказ их командира. Щиты поднялись, строй двинулся вперед, в клубящийся туман за разрушенными воротами. Они шли по трупам низших упырей, уверенные в своей несокрушимости, упиваясь этим минутным триумфом стали над гнилой плотью.

Но я смотрел не на них. Мой взгляд скользнул выше.

Ветер, гуляющий по каменным террасам улиц, начал медленно растягивать завесу пыли. И то, что открылось моему взору, заставило кровь в венах замедлить свой бег. Над улицей, по обе стороны от разрушенных ворот, возвышались два зиккурата. Их стены, сложенные из огромных, вплотную подогнанных блоков черного камня, до этого момента казались полностью глухими. Ни окон, ни бойниц, ни декоративной резьбы, которая покрывала другие здания. Сплошной, подавляющий монолит.

Но сейчас монолит ожил.

Раздался глубокий скрежет камня о камень. Я увидел, как на высоте десятка футов над празднующими солдатами, прямо из гладкой стены, начали медленно, дюйм за дюймом, выдвигаться наружу массивные гранитные плиты.

— Марек… — сипло выдохнул Даррен, его пальцы впились в край балкона так, что побелели костяшки. — Что это… что это за чертовщина?

Плиты отъезжали в стороны по скрытым внутри стен древним пазам, открывая глубокие, зияющие абсолютным мраком ниши. Скрежет механизмов, тысячелетиями ждавших своего часа, сливался в единую, леденящую душу симфонию смерти. Из открывшихся ниш потянуло настолько осязаемым холодом, что даже до нашего балкона долетела волна замогильной стужи. А затем из мрака шагнули они.

Я видел много дерьма в своей жизни. Видел жертв столичной инквизиции, видел чумные бараки, видел растерзанные козлоногими демонами трупы в ущелье. Но то, что сейчас медленно выступало на узкие каменные карнизы зиккуратов, бросало вызов самому понятию жизни. Это были исполинские фигуры, в два-три раза превосходящие ростом самого крупного человека. Их тела выглядели чудовищно раздутыми, словно утопленники, пролежавшие в воде месяц. Но эта гниющая, серая плоть была безжалостно, садистски закована в ржавые железные панцири. Металл не просто прикрывал их — он впивался в тело, стягивал его, местами намертво врастая в мышцы и кости. Широкие полосы почерневшего железа опоясывали их туловища, стягивая грудные клетки. И двигались они тяжело, неумолимо, с грацией падающей скалы.

Солдаты внизу ничего не замечали. Их командир все еще орал приказы, выравнивая строй, а упыри продолжали бесноваться у их щитов. Воины были слепы в своей гордыне.

— О, Теос… — тихо вскрикнула Лира из глубины башни. Она не видела улицы, но, видимо, почувствовала всплеск древней темной магии.

Позади меня бесшумно выросла фигура Молчуна. Он остановился в шаге от парапета, не выходя на свет. Его выцветшие, ледяные глаза секунду изучали раздутых гигантов, замерших на карнизах над улицей.

— Слепые Судьи, — голос Молчуна прозвучал ровно, лишенный каких-либо эмоций.

Он не стал задерживаться у балкона. Он не стал оценивать шансы солдат или любопытствовать, как именно эти монстры будут спускаться. Молчун сделал плавный, бесшумный шаг назад. Затем еще один. Он медленно отступал в самую глубокую, непроглядную тень башенного зала, сливаясь с темнотой так, словно его здесь никогда и не было.