Мы вывалились из узкой глотки колодца на мощеные плиты двора — грязная, потрепанная кучка тряпья, которую Эре-Нергал выплюнул обратно, не найдя в ней проку. Последние футы подъема по ржавым, зазубренным скобам я преодолел на голом упрямстве, без единой ясной мысли в голове. Плечи и предплечья горели, будто под кожу мне залили расплавленный свинец, а изрезанные ладони пульсировали тупой болью, отдававшейся где-то внутри моей головы. Но вся эта телесная маета показалась сущим пустяком в сравнении с тем, что рухнуло на нас в ту секунду, когда мы переступили невидимую черту усыпальницы Эль-Карнаха.
Тишина осталась там, внизу, в камне. А здесь, наверху, мир взбесился.
Шум ударил меня, вжав спиной в шершавый барельеф. Даже не шум — плотная, дурная волна, пробившая камень, брусчатку, подошвы сапог, добравшаяся до самых костей. Гул. Низкий, утробный вой тысяч глоток, слитый в один нескончаемый стон. Он метался между исполинскими стенами зиккуратов, множился в узких переулках и обрушивался сверху, с багрового неба, где воронка Сна Дракона теперь наливалась черным гнойным светом.
Я прижался спиной к стене, судорожно втягивая воздух, пропахший серой и костной пылью, и понял, что ослеп. Точнее — оглох для собственного ремесла. Всю жизнь, с самых первых лет в Кожевенном ряду, я выживал тем, что читал город на слух. Ухо само выхватывало из общего шума нужное: скрип половицы под сапогом стражника, тихий щелчок взводимого арбалета за углом, дыхание того, кто затаился в нише. Голова привычно раскладывала звуки по полкам, превращая их в карту безопасных путей. Сейчас эта карта сгорела дотла. Гул шел отовсюду разом. Слева, справа, сверху, из-под земли. В этой звуковой каше невозможно было отличить угрозу от фона — потому что угрозой было всё сразу. Впервые с тех пор, как мы вошли в этот мертвый город, меня накрыла настоящая слепая растерянность. Вор без слуха — просто мясо, дожидающееся ножа под ребро. Я мотнул головой, пытаясь стряхнуть оцепенение, рука сама потянулась к рукояти меча, но пальцы легли на нее как-то неуверенно.
Слева от меня, задыхаясь и отплевываясь от каменной крошки, тяжело осел на колено Харгрим. Гном стянул шлем — лицо его налилось краской от натуги.
— Клянусь горнилом Первого Кузнеца… — прохрипел он, стараясь перекричать грохот. Глаза-бусинки метались от одного темного провала переулка к другому. — Марек! Какого дьявола мы торчим на открытом месте⁈ В переулок, живо! Забьемся в щель, переждем, пока эта дрянь прокатится мимо!
Чуть в стороне застыла Лира. Волшебница вжалась в угол кладки, будто хотела просочиться сквозь камень. Обеими руками она вцепилась в холщовый сверток с ониксовыми табличками, прижимая его к груди так, что пальцы побелели. Глаза распахнуты, полны слез и того чистого, животного ужаса, что лишает тело способности двигаться. Она даже не дышала — просто смотрела в серое марево, застыв, как птица перед разинутой пастью змеи.
Переулок. Затаиться. Щель.
Логика гнома была разумной, но моя собственная голова, оглушенная общим воем, отказывалась выдавать готовый ответ. В какую щель? Их вокруг сотни.
Воздух слева от меня едва заметно шевельнулся. Молчун не стал жаться к стене. Безымянный наемник стоял в трех шагах от края колодца — прямой, расслабленный, как человек, вышедший на вечернюю прогулку по саду. Капюшон скрывал лицо, но его выцветшие глаза не метались в панике. Он смотрел не на зиккураты и не на нас. Он смотрел на улицу.
Из густого тумана, выкатываясь из-за поворота широкого проспекта, хлынула волна. Упыри. Гули. Обрубки мертвой плоти, волочащие перебитые ноги. Иссохшие твари, обтянутые серой кожей. Они неслись мимо нашего двора сплошным, дергающимся потоком — десятки, сотни. Слепые морды вытянуты вперед, из челюстей капает черная слизь, когти со скрежетом рвут брусчатку. Но жутче всего было другое.
Ни одна тварь не повернула к нам голову.
Они пробегали в пятнадцати шагах, распространяя вокруг себя вонь застоявшейся крови и тысячелетнего тлена, но даже не принюхивались. Нас будто не существовало.
Молчун поднял руку в черной перчатке и указал длинным пальцем вслед гниющему потоку.
— Не по звуку идут, — его сухой, лишенный чувств голос каким-то чудом пробился сквозь общий вой прямо мне в уши. — По течению. Они не ищут нас. Их тянет на зов. Хозяин собирает их в одну точку. Туда же уходит и Призыватель.
Что-то в голове щелкнуло. Оцепенение схлынуло, уступив место холодной, почти математической ясности.
Ну конечно. Вор ищет стражу — но если стража бежит тушить пожар, вору нужно бежать следом, потому что самое ценное всегда лежит там, где горит. Падаль не выслеживает добычу — ее тянет к магниту. К эпицентру. Тот-Кто-Во-Тьме проснулся и почуял, что его игрушка вновь появилась в поле его зрения, а вместе с ней появился незваный гость. Вся мощь Эре-Нергала сейчас стянута к одной точке — туда, куда чернокнижник тащит Венец, пробиваясь к выходу.
Я выпрямился. Боль в изрезанных ладонях отступила, задавленная резким, пьянящим выбросом злого возбуждения. Впереди была развилка. Три пути — и каждый смердел могилой.
Первый: Призыватель окажется достаточно силен, прорвет кольцо нежити своими демонами, доберется до Черных Врат и уйдет с Венцом навсегда. Наш контракт сгорит, а мы останемся в мертвом городе ни с чем.
Второй: Тот-Кто-Во-Тьме задавит его числом, разорвет вместе с демонами и заберет корону обратно. Пытаться выковырять регалию из-под пробудившегося бога Бездны — задача для героев баллад, а не для вора из Кожевенного ряда.
И третий. Самый тонкий, самый безумный шанс. Узкая лазейка между этими двумя силами. Вклиниться в момент, когда чернокнижник и мертвые легионы сойдутся в последней резне, когда обеим сторонам будет не до теней у них под ногами. Выхватить корону прямо из этой мясорубки и исчезнуть.
Чистое самоубийство. Но другого случая не представится.
Я развернулся к отряду.
— Никаких переулков, Харгрим! — крикнул я, выдергивая кинжал. — Прятаться не от кого — они нас не видят! Безопаснее плыть вместе с течением, чем пытаться пересечь его! Идем за ними, прямо в хвост этой своре!
Гном поперхнулся воздухом, усы возмущенно встопорщились, но возразить он не успел. Крэг, чье простое устройство головы не подразумевало долгих раздумий, лишь коротко рыкнул, перехватил секиру и шагнул вперед.
Мы сорвались с места.
Не крадучись. Не короткими перебежками от тени к тени. Со всех ног.
Мы вылетели из двора на широкий, вымощенный желтым камнем проспект и влились в поток мертвецов.
Ощущение было такое, будто я с разбега нырнул в чан с кислотой. Смрад тления ударил в ноздри так, что глаза мгновенно защипало. Слева от меня, в шаге, тяжело переваливался на обрубленных ногах раздутый утопленник в ржавой кольчуге. Справа, лязгая челюстями, несся слепой гуль. Их были десятки — бок о бок с кошмаром.
Но Молчун оказался прав. Ни одна тварь не повела мордой в нашу сторону. Слепые, залитые бельмами или зашитые нитками глаза смотрели только вперед. Одержимые. Лишенные собственной воли. В этой реке падали мы были всего лишь щепками, которые несло тем же течением. Жуткое, противоестественное чувство — бежать плечом к плечу с тем, что в любой другой день разорвало бы тебя за пару вдохов. От этого безразличия внутри монстров становилось холоднее, чем если бы они нас атаковали.
Сапоги отбивали рваный ритм по брусчатке. Ноги, и без того вымотанные сутками лазания по стенам и скобам, наливались тяжестью. Легкие горели, вбирая ядовитый воздух. Каждый вдох отдавался болью под ребрами, там, где ремень перевязи давно натер старую рану. Сквозь гул и злую сосредоточенность вдруг проскользнула совсем некстати одна мысль. Даррен. Один, с распоротым боком, сидит в Башне Бальзамировщиков. Что, если зов Того-Кто-Во-Тьме разбудил что-то и вокруг башни? Что, если прямо сейчас по камням к его залу ползет тварь, а он сжимает меч слабеющими пальцами? Стоило ли отправить кого-то назад?
Я стиснул зубы так, что заныла челюсть, и захлопнул эту дверь, повесив на нее мысленный замок. Нет. Даррен — отрезанный ломоть. Ему выкарабкиваться самому, или город добавит еще одно тело к своей коллекции. Следом, будто в наказание, всплыл Бран — рыжебородый дикарь, уводящий изломанных солдат Валериана сквозь кислотные трубы стоков. Успел ли он выбраться за внешнюю стену до того, как город взорвался этим воем?
Я поймал себя на том, что действительно тревожусь за людей, которых не могу проконтролировать. Эта мысль была лишней и вязкой, как болотная жижа. Тревога делает пальцы неловкими, а голову — медленной.
«Выберутся — куплю им по бочонку лучшего пойла в Столице, — отрезал я про себя, с профессиональной жестокостью выкидывая эти мысли из головы. — Сдохнут — извиняться перед могилами не буду».
Я прибавил шагу, обходя кувыркающуюся по земле половину упыря, которая отчаянно гребла передними лапами.
Сзади донеслось надсадное сопение, перемежающееся руганью.
— Да чтоб… ваши длинные… человеческие ноги… отсохли по самую задницу! — прохрипел Харгрим.
Я оглянулся. Гном отставал. Его короткие мощные ноги, созданные упираться в каменный пол шахты и держать вес горной породы, никак не годились для марафонов по широким проспектам. Подрывник пыхтел, как треснувший паровой котел, борода развевалась, заляпанная потом и копотью.
— Строите улицы шириной в поле, мать вашу! — Харгрим на бегу тряс кулаком, обращаясь то ли ко мне, то ли к призракам давно почивших Жемчужных Королей. — Клянусь Наковальней, я бы лучше три лиги по колено в грязи прополз! Недоделанные жеребцы, куда вы гоните⁈ Мои подсумки весят больше, чем эта тощая волшебница!
Крэг, бежавший на два шага впереди него, даже не обернулся. Его исполинские ноги отмеряли брусчатку ровным, как маятник, шагом.
— У маленького бородатого человека ноги как обрубки, — флегматично, без всякой издевки, но достаточно громко, чтобы перекрыть общий вой, объявил здоровяк. Он не оскорблял — просто констатировал то, что видел. — Если бы маленький человек бегал так же быстро, как треплет ртом, мы бы давно пришли. Маленькому человеку нужно меньше говорить и быстрее перебирать обрубками.
Лицо Харгрима, и без того багровое от натуги, стало цвета переспелой сливы. Казалось, из ушей у него вот-вот повалит пар.
— Обрубки⁈ — взревел гном, на миг перекрыв даже вой бегущих рядом гулей. — Да я тебе этот обрубок так в задницу засуну, что ты им же зубы себе пересчитаешь, лысая гора дерьма! Я мастер клана! Да я тебя…
Злость подействовала лучше любого зелья. Подгоняемый уязвленной гордостью и страхом остаться в одиночестве среди этого потока мертвечины, Харгрим прибавил ходу, сокращая разрыв, и всю дорогу буравил широкую спину Крэга ненавидящим взглядом.
Темп гонки нарастал. Мы миновали изломанную колоннаду, пронеслись через высохший фонтан, выложенный потрескавшейся лазурной плиткой. Вокруг мелькали обломки давнего величия — перевернутые статуи, сгнившие остатки повозок, курганы серого праха.
И вдруг относительную монотонность бега разорвал сдавленный вскрик.
Лира.
Она бежала сразу за мной, прижимая свой сверток. Я услышал треск рвущейся ткани, скрежет подошвы по камню и глухой удар. Обернувшись на ходу, я увидел, как волшебница растянулась на брусчатке — подол мантии зацепился за торчащий из земли обломок ржавого штыря. Упала жестко, ободрала колени в кровь, сверток с ониксом вылетел из рук и покатился в пыль.
Она попыталась подняться, но тело не слушалось. Глаза расширились от паники — прямо на нее, слепо клацая зубами, несся массивный упырь, не разбирающий дороги.
Я развернулся на бегу, рука взметнулась для броска, но нож не понадобился.
Крэг оказался рядом раньше, чем я успел моргнуть. Не тормозя, не отталкивая нежить в сторону, гигант нагнулся на ходу, сгреб Лиру поперек туловища одной рукой прямо за пояс мантии, а второй подхватил с земли пыльный сверток.
Одним молниеносным, чудовищно сильным движением он вскинул девчонку себе на левое, закованное в сталь плечо, как мешок с зерном, сунул ей в руки табличку. Упырь, бежавший следом, просто врезался в его бронированное бедро, отлетел в сторону и умчался дальше, даже не зарычав.
Крэг продолжал бег, не сбив дыхания ни на йоту. Секира лежала на правом плече, волшебница — на левом.
Лира, болтаясь вниз головой, сначала вцепилась в края его помятой кирасы, тяжело дыша. Потом, осознав свое положение, слабо дернулась.
— Крэг… пусти, я… я сама пойду… — пробормотала она, и лицо ее залилось краской, заметной даже сквозь слой серой пыли. Ей было невыносимо стыдно висеть перед всем отрядом в таком нелепом положении. — Я тяжелая… тебе трудно нести…
Здоровяк не сбавил шага.
— Маленькая волшебница врет, — спокойно, басом отозвался он, глядя перед собой. — Волшебница легкая. Как бурдюк с элем.
Он задумчиво пожевал губу.
— Только эль лучше. Эль булькает и вкусный. Волшебница не булькает. И от нее пылью пахнет. Но нести можно. Сиди тихо, бурдюк. Будешь дрыгаться — Крэг уронит.
Лира замерла. Я видел, как краска стыда на ее лице смешивается с искренней, растерянной благодарностью. Она крепче прижала к себе таблички и перестала сопротивляться, покорно свесив ноги по широкой спине гиганта.
Я отвернулся, пряча кривую ухмылку, и снова уставился на дорогу.
Мы входили во Внутреннее Кольцо. Здешняя архитектура давила масштабом: улицы становились шире, зиккураты выше, превращаясь в подобие искусственных гор из черного и белого камня. И река нежити здесь становилась только гуще. Теперь мимо нас неслись не только упыри и гули. Из темных переулков, из провалившихся подвалов выползало то, что веками пряталось от света. Существа, сшитые из кусков разных тел, скрепленные ржавыми скобами. Иссохшие до состояния мумий жрецы в истлевших золотых одеяниях, скользящие над землей, не касаясь камня. Многоногие твари из голых костей и бледной, дрожащей слизи.
Это был парад уродства, кошмар, воплощенный в разлагающейся плоти. И мы бежали в самом его сердце. Я чувствовал себя щепкой в потоке нечистот, прорвавшем городскую плотину. Один неверный шаг, одна заминка — и вся эта масса раздавит нас, затопчет, перемелет в кровавую кашу, даже не заметив нашего исчезновения. От этого ощущения собственной ничтожности перед древним злом внутри разрасталась ледяная пустота.
Но впереди, за пеленой тумана, гул уже начал меняться. Ровный рев бегущей толпы разбился на осколки. В него вплелись новые, резкие звуки. Лязг когтей о железо. Влажный треск пробиваемого хитина. Ярость, от которой закладывало уши, и резкие вспышки неестественного света, проступавшие сквозь серую мглу.
Грохот столкновения.
— Пришли! — крикнул я, не оборачиваясь, стараясь перекрыть шум.
Улица делала крутой поворот и уходила наверх, переходя в широкую, вымощенную белым камнем террасу, нависающую над центральной площадью.
Мы взбежали на эту возвышенность. Я рухнул на колени у самого края обломанного парапета, задыхаясь, сжимая в одной руке кинжал, в другой — арбалет. Молчун опустился рядом бесшумно. Харгрим, хрипя и осыпая проклятиями всё сущее, упал на живот слева от меня. Крэг аккуратно спустил Лиру на плиты и выпрямился, оперевшись на секиру.
Я стер пот, заливающий глаза, и посмотрел вниз.
Площадь, раскинувшаяся перед нами, была огромной. И прямо сейчас она превратилась в филиал Бездны. Мы успели вовремя. Две силы — древний ужас Эре-Нергала и амбиции безумного чернокнижника — столкнулись в смертельной схватке. И то, что открылось моему взгляду, заставило меня забыть об усталости. Идеальный хаос — тот, в котором вору предстояло найти свой единственный, золотой шанс.
В центре площади стояли они. Козлоногие демоны. Мои старые знакомые, с которыми я предпочел бы никогда не знакомиться. Их осталось меньше, чем было у Черных Врат. Четыре исполинские туши, покрытые жесткой черной шерстью и хитиновыми пластинами. Они стояли плотным кругом, спина к спине, образовав живую стену из мяса, рогов и когтей.
А на эту стену со всех сторон катился настоящий океан.
Пробудившийся Эре-Нергал взбесился окончательно. Низшие упыри, слепые гули, куски вздутой плоти, волочащие за собой гнилые кишки, — вся эта масса непрерывным воющим потоком захлестывала демонов, как прибой захлестывает одинокий утес.
Козлоногие рвали их походя, без напряжения. Узловатые лапы взлетали и опускались, как поршни какой-то адской машины. Когти вспарывали гнилую плоть, срывали головы, разбрасывали рваные тела десятками. Брусчатка давно перестала быть желтой — она скрылась под слоем хлюпающего месива. Черная, кислотная кровь демонов смешивалась со смрадной жижей нежити и стекала в стоки бурлящими ручьями. От раскаленной трением и заклинаниями кладки поднимался густой желтоватый пар.
Но равновесие, поначалу казавшееся незыблемым, начало смещаться. На смену тупому пушечному мясу из переулков повалила старшая нежить. Умертвия в истлевших, но еще крепких доспехах, с ржавыми секирами и двуручными мечами. Эти не бросались бездумно — в них еще жила остаточная боевая выучка. За их спинами, скользя над землей, появились личи — иссохшие скелеты в лохмотьях, чьи кости источали потрескивающий, болезненно-зеленый могильный свет.
Один из личей вскинул костлявую руку. Сгусток темной силы сорвался с его пальцев и врезался в грудь ближайшему к нам козлоногому демону. Удар был такой силы, что тварь отшатнулась. Черная шерсть на груди вспыхнула бездымным пламенем, хитин треснул и почернел. Демон взвыл — в этом крике была не только ярость, но и настоящая боль. В ту же секунду умертвие в латах подскочило сбоку и с размаху опустило ржавый меч на левую руку твари. Лезвие не перерубило кость, но вошло глубоко в мышцу. Демон заревел, дернул рукой, отшвырнув умертвие ударом копыта, но из раны уже хлестала дымящаяся кровь.
Я наблюдал за этим со странным, отстраненным профессиональным интересом. Демоны Бездны, казавшиеся непобедимыми в Ущелье, здесь, в сердце Эре-Нергала, истекали кровью, уставали, получали раны. Значит, они были смертны. Значит, их можно было измотать.
Я скользнул взглядом за их спины, в самый центр защищаемого круга.
Там, у подножия расколотого надвое обелиска, стояла маленькая сгорбленная фигура в темном плаще.
Призыватель.
Он не участвовал в бою. Даже не смотрел, как его демонов неуклонно нарезают на куски. Чернокнижник стоял на коленях, низко склонившись над плитами.
Я прищурился, разглядывая детали.
На его голове, тускло поблескивая в сером свете, лежал венец. Тонкий, изящный обруч из белого металла с единственной крупной матовой жемчужиной. Тот самый Венец, который мы видели в видении Эль-Карнаха на голове безумного короля Нергала. Тот, за которым нас послал Наниматель. Тот, что помнит боль каждого, кто его носил.
Но Призыватель не корчился в агонии. Не кричал. Он с пугающей сосредоточенностью вычерчивал на брусчатке сложный геометрический знак. Пальцы, обильно испачканные кровью — своей ли, нежити ли, гвардейцев ли, черной слизи собственных демонов — двигались размеренно и уверенно.
Ветер донес обрывок его голоса, который странным образом возвышался над звуками битвы. Он бормотал слова на языке, не похожем ни на древнее наречие Жемчужных Королей, ни на грубый орочий говор. Эти звуки царапали слух — казалось, их произносят не голосовыми связками, а трением камня о камень.
И меня осенила догадка.
Вся эта орда, весь воющий, гниющий океан нежити — они рвались сюда не ради битвы. Не ради демонов. Демоны были просто живым, истекающим кровью щитом, который случайно оказался у них на пути. Нежить шла на Венец. На маяк, вспыхнувший в тот миг, когда корона покинула слепое пятно Усыпальницы.
Я сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как холодный пот стекает по вискам. Мой хитрый план — вклиниться между двумя силами, дождаться, пока они перебьют друг друга, и подобрать корону, — только что обратился в прах. Венец уже сидел на голове Призывателя. А значит, снять его можно было только вместе с хозяином — живым или мертвым. И для этого пришлось бы прорубаться через три слоя чистого кошмара: через толпу нежити, через недобитых демонов Бездны и через магию самого чернокнижника, который, судя по всему, готовился провернуть что-то грандиозное.
Кровавые линии под пальцами Призывателя начали тлеть. Сперва слабо, как остывающие угли, потом вспыхнули тусклым, густым багровым светом. Воздух над площадью пошел волнами, искажая очертания сражающихся, будто мы смотрели на них через толщу мутной воды.
А потом резко упала температура.
Секунду назад я обливался потом от напряжения, а теперь тело пробила дрожь. Воздух стал таким ледяным, что дыхание вырывалось изо рта белым паром. Позади глухо закашлялся Харгрим, пытаясь согреть руки собственным дыханием.
Небо над площадью, и без того затянутое кровоточащей воронкой, будто просело вниз. Багрово-черные тучи втянулись в пространство между зиккуратами, сгустившись в плотный, непроницаемый туман. Он лег прямо над головами сражающихся, придавив собой звуки боя. Рев, лязг стали, визг рвущейся плоти — все это стало глухим, ватным, словно доносилось из-под земли. На площадь опустилась тяжелая, пульсирующая тишина.
Из этого тумана, прямо над обелиском, начали проступать очертания. Сперва смутные, едва различимые в тенях. Потом все более отчетливые.
Фигура. Исполинская, в несколько раз выше человека, она возвышалась над площадью, давя одним своим присутствием. Разум отчаянно пытался собрать эти черты в единый образ и раз за разом отказывался, потому что увиденное не желало укладываться ни в какие рамки. В ней угадывались остатки человеческого силуэта — силуэта короля Нергала. Истлевшая корона плоти, спадающая на плечи, сгорбленная спина. Но пропорции были вывернуты наизнанку. Слишком длинные, узловатые конечности. Слишком много суставов, изогнутых под неестественными углами. Грудь зияла дымящимися прорехами, сквозь которые сочился мрак, а там, где на лице должно было находиться левое Око Хар-Нурота, зияла пустая, кровоточащая тьмой глазница.
Так вот ты какой.
Хозяин Эре-Нергала явился лично, чтобы забрать украденную игрушку и наказать дерзнувшего явиться без приглашения чернокнижника.
Фигура не бросилась в бой. Замерла над площадью, буравя коленопреклоненного Призывателя пустой глазницей.
А затем Тот-Кто-Во-Тьме заговорил.
Это не был голос в привычном нам смысле. Звук не зарождался в воздухе — он возникал прямо в голове, отзываясь тупой ломящей болью по всему телу. Тяжелые, рокочущие, нечеловеческие вибрации, язык, не принадлежащий этому миру. Слов я не понимал, но суть была ясна и без перевода — смесь ледяного, божественного презрения и обещания вечной, немыслимой агонии тому, кто посмел бросить ему вызов.
Я ждал, что Призыватель падет ниц. Ждал мольбы о пощаде, попытки бегства, торга.
Но старик в темном плаще медленно, опираясь руками о собственные багровые знаки, поднялся на ноги. Запрокинул голову с Венцом навстречу нависающему над ним богу.
И закричал в ответ.
На том же вывихивающем кости языке. Голос его звучал слабее, тоньше, но в нем не было ни капли страха. В этом крике жила дерзость — безумная, ослепительная дерзость человека, которому уже нечего терять. Не мольба о милосердии. Вызов. Плевок в лицо самому воплощению Бездны.
Я лежал на крыше, вцепившись пальцами в камень, и чувствовал странное, неуместное уважение к этому куску гниющей плоти, посмевшему спорить с богом.
Ответом ему был хохот.
Раскатистый, сотрясающий воздух хохот Того-Кто-Во-Тьме. Тяжелый, многоголосый, будто смеялась разом дюжина глоток, забитых пеплом и кровью. Звук ударил по площади плотной волной, заставив меня зажать уши ладонями.
А затем, без замаха, без единого произнесенного слова заклинания, Тот-Кто-Во-Тьме нанес удар.
Это было похоже на волну сплошной, концентрированной тьмы, сотканной из тумана. Она вырвалась из пустой глазницы и обрушилась на центр площади.
Уцелевшие козлоногие демоны — то ли повинуясь инстинкту защиты хозяина, то ли просто оказавшись на пути — приняли удар на себя.
Итог был чудовищным.
Два демона, стоявшие ближе всего к эпицентру, не успели даже закричать. Их разорвало. Разлетелись в клочья, будто состояли не из хитина и мышц, а из мокрой бумаги. Куски плоти, обломки костей и потоки черной крови брызнули во все стороны вместе с остатками наседавшей на площадь нежити. Обломок хитинового панциря размером с мою голову с воем пронесся над самой крышей, где мы прятались, и с треском врезался в стену соседнего здания, осыпав нас кирпичной крошкой. Я инстинктивно вжал голову в плечи. Лира за спиной тихо вскрикнула.
Два выживших демона, истекающие кровью, обезумевшие от животного ужаса перед силой, во много раз превосходящей их собственную, отшатнулись. Но Призывателя не бросили. Повинуясь приказам, вшитым в их кровь чернокнижником, они рванули к нему, схватили за полы плаща и попытались унести с площади, продираясь сквозь оглушенные остатки нежити.
Они успели сделать десяток прыжков.
Тот-Кто-Во-Тьме не собирался их отпускать. Второй удар пришел не волной тьмы — пространство над площадью будто сжалось, а затем резко распрямилось. Я ощутил это как удар по самому воздуху — уши заложило от перепада давления. Всех троих — двух исполинских демонов и зажатого между ними Призывателя в Венце — снесло с площади, будто кто-то щелкнул невидимым пальцем.
Я проводил их полет расширенными глазами.
Тела с тошнотворным треском врезались в глухую стену ближайшего зиккурата. Удар был такой силы, что кладка не выдержала — они пробили первую стену насквозь, затем, судя по грохоту, еще одну или две, поднимая за собой облако каменной пыли и рев рушащихся вековых перекрытий.
А потом наступила тишина.
Звенящая, оглушительная, нарушаемая лишь редкими затихающими стонами умирающей нежити на опустевшей, залитой кровью площади и шорохом оседающей пыли.
Я лежал на карнизе, чувствуя, как мелко дрожат пальцы. Голова, привыкшая просчитывать варианты и искать выгоду в любой обстановке, сейчас буксовала — оглушенная, завороженная масштабом увиденного.
Я медленно поднял взгляд.
Туман Того-Кто-Во-Тьме никуда не делся. Он все еще нависал над площадью, клубясь и пульсируя. Бог был здесь. Просто ждал, пока осядет пыль, чтобы забрать свое.
А значит, у нас оставались секунды. Считанные, истекающие кровью секунды на решение, от которого зависело, сгнием мы в этом городе или уйдем отсюда с легендой.
Куда бежать?
Вниз, к пробитой стене зиккурата, где среди кирпичного крошева лежит сейчас Призыватель? Жив он или мертв — неизвестно. Если мертв — Венец валяется рядом. Но там же, в небе, нависает хозяин Эре-Нергала, чей следующий удар сотрет нас в пыль.
Или прочь? Развернуться, уйти по крышам, бросить проклятый контракт и убраться из Города Мертвых, пока нас не заметили?
Холодный расчетливый азарт хищника, увидевшего единственную щель в капкане, медленно вытеснял парализующий страх. Я посмотрел на Молчуна. Он тоже смотрел на пылящий пролом в стене зиккурата. И в его глазах читался тот же ответ, что зрел у меня.
Мы не уйдем с пустыми руками.
Я сжал рукоять меча, чувствуя, как на губах расползается кривая, обреченная усмешка.
— Харгрим, готовь порох, — тихо, но твердо сказал я, не отрывая взгляда от дыры в стене. — Мы идем за короной.