Пропасть между терминами «опасно» и «смертельно» стерлась в ту самую секунду, когда невидимый кулак Того-Кто-Во-Тьме вмял Призывателя в стену зиккурата. Я не стал дожидаться, пока осядет каменная пыль или пока разъяренный бог решит нанести второй удар по площади, накрытой его клубящимся, пульсирующим туманом. В Кожевенном ряду учили: если в таверну влетает городская стража, не смотри, кого они бьют, — просто ныряй в ближайшее окно и не возвращайся.

Я сорвался с карниза первым. Не прыгнул, а скорее позволил телу упасть в контролируемом, скользящем полете, группируясь еще в воздухе. Мои сапоги с хрустом врезались в кучу свежего щебня и битого кирпича, наметенную у самого пролома. Облако серой пыли мгновенно забило легкие, на зубах заскрипела известка. За моей спиной раздался тяжелый, металлический лязг — Крэг рухнул в крошево, как сброшенная с телеги наковальня, едва не отдавив мне пятки. Следом, яростно чертыхаясь и проклиная свои короткие ноги, скатился Харгрим. Гном пыхтел, как кузнечные меха, но одной рукой он намертво вцепился в локоть Лиры, буквально волоча волшебницу за собой, чтобы она снова не споткнулась и не сломала себе шею на этих руинах. Молчун… Молчун не издал ни звука. Он просто возник справа от меня, словно сгустился из поднятой пыли, без единой царапины на своем безупречно тёмном плаще.

Я рванул внутрь пролома, перехватывая кинжал обратным хватом.

Дыра в стене была колоссальной. Рваные, зазубренные края древней кладки торчали во все стороны, как сломанные ребра огромного зверя. Из почерневшего камня хищно изгибались ржавые железные скобы, обнаженные чудовищной силой удара. Воздух здесь был густым, почти осязаемым от взметнувшейся пыли. Сквозь эту пелену я успел разглядеть остатки былой роскоши — по обе стороны от пролома куски обвалившейся штукатурки всё ещё хранили обрывки древних фресок. Жемчужные Короли, пирующие за золотыми столами, с лицами, стертыми временем и демонической кровью, теперь казались издевательской насмешкой над тем адом, в который превратился их город.

Первое помещение, в которое мы ввалились, когда-то было хранилищем или складом подношений. Сейчас это была свалка. Перевернутые, высеченные из цельного базальта сундуки валялись вверх дном. По полу толстым ковром рассыпалось содержимое разбитых глиняных урн — серая, жирная зола, в которой то и дело блестели пожелтевшие фаланги пальцев или осколки черепов. Мой сапог с хрустом раздавил чью-то челюсть, но я даже не замедлил шага. Времени на сантименты и археологию не было. Впереди, сквозь клубы пыли, зиял еще один пролом — черная, неровная рана в следующей стене. Призыватель и его живой щит прошили это здание насквозь. Путеводной нитью служили жирные, дымящиеся мазки черной демонической крови на белом камне и борозды от когтей.

Я перепрыгнул через расколотую надвое алебастровую колонну и резко затормозил, гася инерцию.

В глубокой нише справа, среди перекрученных деревянных стеллажей, мелькнула тень. Серая, влажная кожа. Спина, изогнутая дугой. Упырь. Тварь, потревоженная грохотом, вскинула слепую, усеянную клыками морду, разворачиваясь к нам. Мои мышцы инстинктивно сжались, готовясь к броску. Краем глаза я заметил, что палец Харгрима уже лег на капсюль зажигательной шашки.

Но упырь не прыгнул.

Тварь замерла на долю секунды, ее ноздри судорожно втянули воздух, а затем она издала тонкий, почти собачий скулеж. Она не смотрела на нас. Она «смотрела» вверх, сквозь пробитые перекрытия, туда, где над улицей нависала подавляющая, сокрушительная аура её истинного хозяина. Упырь просто развернулся, поджав костлявый хвост, и на четырех лапах метнулся в противоположную от пролома темноту, словно спасаясь от гнева Того-Кто-Во-Тьме.

Я выдохнул сквозь стиснутые зубы. Это была временная милость. Бог Эре-Нергала сейчас был занят другим, и его марионеткам было плевать на залетных воров, пока не поступит прямой приказ рвать нас на куски.

— Ходу! — рявкнул я, возобновляя бег.

Мы влетели во второй пролом, затем в третий. Коридор разрушений превратился в почти идеальную, прямую линию, словно кто-то провел по чертежам архитектора невидимым, исполинским пальцем, стирая преграды. Я скользил по битому камню, и мой мозг, привыкший оценивать толщину стен при планировании взломов, автоматически фиксировал детали. Внешние стены зиккурата были циклопическими, сложенными из подогнанных друг к другу монолитов. Но здесь, внутри, кладка оказалась дрянной. Дешевый пористый камень, жидкий раствор, пустоты между перегородками. Классическая экономия подрядчиков. Жемчужные Короли могли мнить себя богами, но их строители воровали так же, как воруют мастера гильдий в нашей Столице. Коррупция пережила тысячелетия. И именно эта жадность древних прорабов позволила телам демонов пробить три стены насквозь, не превратившись в кровавую кашу при первом же столкновении. Ирония, которую я бы оценил за кружкой эля, но не сейчас.

Мы ворвались в последний зал.

Здесь воздух был настолько плотным от кирпичной взвеси и запаха серы, что его можно было резать. Бывшая сокровищница или, возможно, личный молитвенный чертог. Стены украшали хорошо сохранившиеся барельефы: коленопреклоненные жрецы, протягивающие руки к пустому центру комнаты.

Именно здесь полет закончился. Четвертая стена — массивная, несущая, сложенная из гигантских гранитных блоков — выдержала удар. Она покрылась густой паутиной глубоких трещин, из которых сыпался песок, но устояла.

Картина, открывшаяся нам, заставила бы поморщиться даже бывалого столичного палача.

Козлоногий демон был буквально вмят в гранит. Исполинская туша, которая в Ущелье казалась мне воплощением несокрушимой мощи, теперь представляла собой влажное, пульсирующее месиво. Толстый хитиновый панцирь на его спине треснул и осыпался мелкими, как чешуя, осколками. Сломанные ребра прорвали жесткую черную шкуру и торчали наружу, белея в сумраке. Правая рука демона была оторвана по самое плечо и валялась в луже дымящейся слизи в пяти шагах от тела. И все же этот монстр выполнил свой долг. Он принял на себя основную, сокрушительную силу удара бога, став гигантской подушкой, смягчившей удар. Демон еще жил. Из его разорванной пасти вырывались редкие, булькающие кровью хрипы, а уцелевшие пальцы слабо скребли по камню, но было ясно: эта тварь уже никогда не поднимется.

А в его изломанных, покрытых кровью объятиях лежал Призыватель.

Спеленутый лапами чудовища, как младенец в колыбели, чернокнижник казался нелепо хрупким. Его капюшон слетел. Я сделал осторожный шаг ближе, вглядываясь в лицо старика. Правая половина — голая, сухая желтая кость, на которой уже нечему было кровоточить. Левая, живая часть лица была искажена жуткой, асимметричной гримасой. Тонкие губы приоткрыты, обнажая серые зубы. Грудь под грязным, изодранным плащом не вздымалась. Ни единого признака дыхания.

Жив или мертв? Я задал себе этот вопрос лишь на долю секунды, а затем безжалостно отбросил его. Мне было плевать.

Потому что на этой наполовину истлевшей голове, чуть съехав набок, сиял он. Венец Бессмертия.

Тонкий обруч из безупречного белого золота, не потускневшего от времени. Единственная матовая жемчужина размером с перепелиное яйцо тускло мерцала во мраке, отражая свет гномьего фонаря Харгрима. Вещь, не обладающая ни шипами, ни устрашающими рунами, но от одного взгляда на которую по коже ползли ледяные мурашки.

Внутри меня вспыхнул тот самый, ни с чем не сравнимый воровской азарт. Дрожь в пальцах, когда сейф с миллионной казной щелкает и дверца приоткрывается. Вот он. Прямо передо мной. На расстоянии вытянутой руки. Но этот азарт мгновенно смешался с горьким, тяжелым, почти детским страхом. Я смотрел на этот кусок металла и понимал, чем за него заплачено. Изорванные в клочья гвардейцы Валериана. Лорис, разорванный демоном на границе. Весь этот проклятый, гниющий город, обреченный на вечную агонию. Цена была слишком высокой, непомерно раздутой, чтобы теперь просто подойти и забрать его с головы мертвеца, как дешевую брошку с прилавка.

Я сделал глубокий вдох, отгоняя лишние мысли. Моя рука в изрезанной перчатке уже потянулась вперед, пальцы раскрылись, готовясь сомкнуться на белом золоте.

И в этот момент меня толкнули.

Грубо. Жестко. Плечом в плечо.

Удар был такой силы, что я покачнулся, едва не потеряв равновесие, и инстинктивно отступил на полшага, рука метнулась к кинжалу. Я резко повернул голову.

Это был Молчун.

Но это был не тот Молчун, которого я знал. Привычная бесстрастная точность, экономная грация машины для убийств исчезла. Его движения были рваными, лихорадочными, почти дергаными. Капюшон слетел с его головы, открывая бледное, заострившееся лицо. И его глаза… Я наткнулся на этот взгляд в тусклом свете, и у меня внутри все сжалось в холодный, неприятный узел. В этих выцветших, всегда ледяных глазах больше не было пустоты. Там полыхал голод. Чистая, неприкрытая, сводящая с ума алчность. Это не был холодный расчет наемника, оценивающего добычу. Это была жажда изголодавшегося пса, увидевшего кость с куском свежего мяса.

«Какого дьявола… — лихорадочно пронеслась в голове мысль. — За все эти дни он ни разу не посмотрел ни на золотые чаши, ни на трактаты с высшей магией. Он игнорировал всё. А тут…»

Прежде чем я успел открыть рот или поднять арбалет, затянутые в черную кожу пальцы Молчуна рванулись вперед и жадно, до хруста суставов, сомкнулись на белом золоте Венца.

Время словно споткнулось и замедлило ход.

В ту самую секунду, когда кожа Молчуна коснулась регалии, наполовину истлевшие веки Призывателя дрогнули. Медленно, с мягким шелестом, они раскрылись. Живой глаз — мутный, налитый кровью — сфокусировался на наемнике. Треснувшие, бескровные губы чернокнижника приоткрылись, и с них сорвался шепот. Едва слышный, но режущий по нервам, как ржавый гвоздь по стеклу. Это был тот скрежещущий, противоестественный язык, на котором он совсем недавно выкрикивал свой вызов богу.

И рука Молчуна исчезла.

Ее не отрубило. Не оторвало с брызгами крови и хрустом костей. Она просто перестала существовать. В том месте, где секунду назад была кисть в черной перчатке, сжимающая Венец, образовалась абсолютная пустота. Будто кто-то взял влажную тряпку и просто стер кусок реальности, не оставив ни следа.

Я отшатнулся назад, споткнувшись о кусок разбитой колонны. Вскинул арбалет, вжав приклад в плечо, палец лег на спусковую скобу. Мой взгляд судорожно метался между ожившим мертвецом и Молчуном.

Я вгляделся в культю наемника. Крови не было. Обрубленных вен, торчащих костей, розового мяса — тоже. Из ровного, словно срезанного невидимым клинком обрубка предплечья медленно, густыми комьями вываливалась серая, зернистая масса. Она была похожа на слежавшийся мокрый прах или золу. И в этой падающей на пол трухе едва заметно пульсировали тончайшие нити тусклого серебристого света. Очень похожие на те нити, из которых был соткан призрак Архитектора Эль-Карнаха в его усыпальнице.

Молчун не закричал. Он не упал на колени, не схватился за обрубок. Он медленно поднял свою руку без кисти на уровень глаз. Лихорадочный блеск алчности в его взгляде погас, мгновенно сменившись привычным ледяным спокойствием. Он изучал сыплющийся из его руки пепел с холодным, почти академическим любопытством. Так мастер рассматривает сломавшуюся в замке отмычку, пытаясь понять, почему металл не выдержал напряжения.

— Гомункул… — раздался хриплый, надтреснутый голос.

Призыватель.

Старик заворочался. Опираясь здоровой рукой о разбитую морду умирающего демона, он с невероятным, мучительным усилием начал подниматься на ноги. Кости в его теле хрустели, левая нога подворачивалась, но он встал. Медленно, исполненный того жуткого достоинства, которое бывает только у людей, находящихся за гранью отчаяния.

Чернокнижник посмотрел на Молчуна сверху вниз. В его живом глазу плескалось бездонное, ядовитое презрение. Презрение мастера, разглядывающего дешевую подделку.

— Он посылает кукол сторожить марионеток, — прошипел Призыватель, выплевывая слова вместе с каплями черной крови. — И искренне удивляется, почему его игрушки ломаются раньше срока.

Он криво усмехнулся, обнажив серые десны на живой половине лица.

— Ты даже не понимаешь, из чего ты сделан, грязь, — яд в его голосе обжигал. — Жалкий выкидыш. Слепленный из праха забытых веков и чужих воспоминаний. Ты думал, что сможешь коснуться Венца? Сосуда, который пьет настоящие души? В тебе нет души. Только пыль и чужая воля.

Я стоял, замерев, переводя прицел арбалета с чернокнижника на сыплющегося пеплом Молчуна. В моей голове складывался пазл, от которого становилось тошно. Идеальные движения. Отсутствие страха и усталости. Знание древних языков. Он не был человеком. Наниматель действительно приставил к нам голема, слепленного из мертвечины, чтобы тот довел нас до цели.

Не успел я осмыслить это до конца, как весь зиккурат содрогнулся.

Со стороны центральной площади, пробиваясь сквозь дыры в стенах, донесся оглушительный, выворачивающий внутренности грохот. Земля под ногами ушла вниз, с потолка посыпались тяжелые каменные блоки. Тот-Кто-Во-Тьме не собирался ждать. Ослепленный яростью бог Эре-Нергала наносил новый удар, снося преграды, отделявшие его от украденной короны.

Призыватель вздрогнул.

Вся его спесь, все его презрение к гомункулу испарились в долю секунды. На его наполовину живом, наполовину истлевшем лице проступил неподдельный, чистый животный ужас. Тот самый ужас, который заставляет крыс грызть собственные лапы, чтобы вырваться из капкана. Он вжал голову в плечи, судорожно озираясь, прислушиваясь к тяжелой, сотрясающей стены поступи своего палача.

Мы замерли.

Секундное замешательство — роскошь, которую живые позволяют себе из-за шока, боли или страха. Но Молчун не был живым в том смысле, который мы вкладываем в это слово. Потеряв кисть, превратившуюся в осыпающийся пепел, он не издал ни звука. Его тело не дрогнуло от боли, мозг не потратил ни единого мгновения на осознание увечья. Он использовал эту паузу, когда Призыватель, упиваясь своим триумфом и презрением, позволил себе расслабиться.

Уцелевшая левая рука безымянного наемника скользнула под плащ с такой немыслимой, текучей скоростью, что глаз отказывался фиксировать движение. Тонкий матовый стилет, словно вынырнувший из самой тьмы, описал короткую дугу. Молчун шагнул вперед, вплотную к чернокнижнику, и одним быстрым, лишенным замаха ударом вогнал лезвие точно туда, где под изодранными лохмотьями должно было биться человеческое сердце.

Я стоял, не опуская арбалета. Удар был безупречен. Идеальная работа убийцы, исполненная с хирургической жестокостью.

Но Призыватель не закричал. Его тело не выгнулось в предсмертной судороге. Старик лишь медленно, с каким-то холодным, почти отстраненным интересом опустил свой единственный живой глаз на рукоять кинжала, торчащую из его груди. Клинок вошел по самую крестовину, пробив ребра, но из раны не вытекло ни единой капли крови. Звук удара был таким, словно сталь вонзили не в плоть, а в трухлявое, насквозь прогнившее бревно, давно лишенное соков жизни. Магия Бездны, годами поддерживающая эту разваливающуюся оболочку, заменила ему кровоток и нервы.

Чернокнижник неспешно поднял голову. Во взгляде, обращенном на Молчуна, не было ни ярости, ни страха — только скучающее раздражение мастера, у которого криворукий подмастерье в очередной раз испортил хорошую заготовку. Растрескавшиеся, бескровные губы старика дрогнули, выталкивая короткий скрежещущий звук — будто ржавое лезвие царапнуло по стеклу.

И в ту же секунду на Молчуна обрушилось нечто.

Никакого пламени, никаких молний, ни сгустка тьмы, который можно увидеть глазом. Просто сверху рухнула тяжесть — немыслимая, будто на наемника опустилась подошва великана, невидимого и равнодушного к тому, что под ней хрустнет. Гранитные плиты под ногами Молчуна с грохотом просели, разошлись веером трещин. Тело вмяло в камень. Раздался мокрый, гадкий хруст ломающихся костей — от этого звука у меня свело челюсть. Фигура в черном плаще расплющилась о пол, застыв в позе, которую не смогло бы принять ничто живое.

Я не успел ни крикнуть, ни спустить арбалет. Первыми среагировали те, от кого я меньше всего этого ждал.

Из-за моего плеча, едва не задев ухо, со свистом пролетел латунный цилиндр. Харгрим. Голова гнома работала быстрее заклинаний — он оценил расклад за один вдох и не стал тратить время на слова. Снаряд коротко чиркнул дугу в воздухе и глухо стукнулся о брусчатку прямо между сапог Призывателя.

Щелчок запала.

Вспышка выжгла зал добела на долю секунды. Огонь ударил вверх, окатив старика жаром и колючей каменной крошкой. Призыватель, не ожидавший от нас такой примитивной подлости, отшатнулся. Пламя лизнуло изодранный плащ, он вскинул рукав, закрывая лицо, и надсадно закашлялся — теряя на один драгоценный миг хватку над происходящим.

Этого мига хватило.

Я вжал приклад гномьего арбалета в плечо. Мир сузился до бронзовой мушки. Не грудь — там было гнилое дерево, не пробьешь. Не голая кость правой половины лица. Я поймал в прицел единственный живой, мутный, но еще зрячий глаз.

Палец мягко, на выдохе, потянул спусковую скобу.

Тетива лязгнула. Короткий бронебойный болт пересек расстояние быстрее удара сердца и вошел точно в цель. С тошнотворным чавканьем глаз лопнул. Снаряд прошил глазницу, с хрустом пробил череп и вылетел из затылка, выбив фонтан почти черной, загустевшей крови вперемешку с осколками кости.

Из разодранного горла старика вырвался крик — визгливый, дрожащий, нечеловеческий вой, в котором смешались скрежет железа и шипение пара. Но вопреки всякому здравому смыслу он не упал. Призыватель качнулся назад, но ноги удержали его на земле. Левой рукой, дрожащей, он прижал ладонь к тому, что секунду назад было его лицом, а правую вслепую вытянул в нашу сторону.

Воздух вокруг его скрюченных пальцев начал густеть. Пространство поплыло маревом, отзываясь низким сверлящим гулом — я ощутил эту дрожь кожей, волоски на затылке встали дыбом. Он стягивал остатки своей гнилой души для последнего удара, который должен был размазать нас по этим стенам.

Мы бы не успели уйти. Но у нас был свой козырь.

Слева взревел Крэг. Не человеческий крик злости — рык горы мяса, разом отбросившей все страхи. Гигант сорвался с места, вложив в прыжок весь вес своего бронированного тела. Брусчатка треснула под коваными сапогами. В воздухе тускло сверкнуло широкое лезвие секиры.

Удар пришелся точно. Сталь врезалась в вытянутую руку Призывателя с мокрым сочным хрустом — не просто перерубила кость, а снесла руку вместе с плечом, отшвырнув окровавленный обрубок к стене раньше, чем заклинание успело сорваться с мертвых пальцев. Марево в воздухе лопнуло, осыпавшись безвредными искрами.

Чернокнижник качнулся вбок, теряя равновесие, — и этого мне было достаточно.

Я бросил разряженный арбалет — тот с грохотом упал на камень — и правой рукой выдернул из ножен меч с затемненной сталью. Рванул вперед скользящим шагом, без всякого столичного изящества. Грязная, экономная работа Кожевенного ряда.

Два удара. Выверенные, наработанные годами, почти без участия разума.

Первый — рубящий, с оттяжкой, по основанию шеи. Лезвие с хрустом перебило позвонки, остановив старика на полудвижении. Второй довершил дело. Резкий горизонтальный взмах, вложенный всем телом, — сталь со свистом прошла сквозь остатки плоти и сухожилий, разрубив шею насквозь. Обезглавленное тело замерло на миг, будто не веря, а потом тяжело осело — грязная куча тряпья рядом с изуродованным демоном.

Голова старика с глухим стуком ударилась о брусчатку, прокатилась через лужу черной слизи и остановилась у моих сапог. Единственный мертвый глаз бессмысленно таращился в пустоту. И — вот же злая шутка — тонкий белый обруч Венца с матовой жемчужиной так и не слетел с макушки. Сидел, будто прирос, тускло поблескивая в пыли.

Я застыл, тяжело опираясь на окровавленный меч.

Наступила тишина — тяжелая, звенящая после недавнего грохота. В ушах еще стоял отзвук взрыва, ноздри щипало от порохового дыма Харгрима. Зал наполнился хриплым дыханием живых, которые только что пережили еще одну встречу с неминуемым.

Я не стал смотреть на корону. Взгляд метнулся в сторону.

Я бросил меч и рухнул на колени у края огромной выбоины в полу.

То, что открылось глазам, ледяным комом свернулось где-то под ребрами. Молчун лежал, вдавленный в раскрошенный гранит. Тело сплющено, изломано под углами, которые не бывают у живых существ, — точно паука прихлопнули тяжелым сапогом. И ни капли крови. Ни разорванных внутренностей, ни белого блеска обломанных ребер.

Сквозь трещины в бледной коже, сквозь дыры в черном плаще сочилась серая, зернистая пыль. Она медленно оседала на камень. А в глубине разрушенного тела едва теплились нити тусклого серебристого света — такие же, что мы видели в видении Эль-Карнаха. Только сейчас они гасли одна за другой, как свечи на забытом алтаре, задутые сквозняком.

Я смотрел на это угасание, и мой привычный воровской цинизм на мгновение дал трещину. В голове всплыл разговор на крыше. Тот единственный момент, когда эта машина для убийств, эта тварь, слепленная Нанимателем, произнесла что-то похожее на признание.

«Ты хороший вор, Марек. Наниматель выбрал тебя не случайно».

Сейчас, глядя, как из него вытекает искусственная жизнь, эти слова казались нелепыми, горькими и до странности пустыми. Он был механизмом. Но механизмом, который шел с нами плечом к плечу и принял удар, предназначенный мне.

Молчун еще держался — насколько это слово вообще применимо к существу из праха и чужой воли. Голова, вывернутая набок, слабо дрогнула. Выцветшие, ледяные глаза с явным трудом повернулись и остановились на моем лице.

Я наклонился ниже, почти к самым его губам. Ждал откровения. Имени истинного хозяина, объяснения древних тайн, хоть намека на то, кто такой Наниматель, отправивший нас на смерть. Губы дрогнули, приоткрылись — и на короткий миг замерли, будто что-то внутри взвешивало, стоит ли тратить последние крохи силы на правду.

Он не стал объяснять. Не счел нужным.

Последние слова прозвучали тихо. Тем же ровным, бесцветным тоном, каким обычно сообщают о погоде.

— Не доверяй никому.

После этого взгляд его остекленел. Последняя серебристая нить в глубине груди мигнула и погасла. Тело обмякло, немного просело — и перестало быть кем-то. Больше не наемник, не надсмотрщик. Просто холодная оболочка из серой пыли, унесшая свои тайны с собой.

Я медленно поднялся, не отрывая от него взгляда.

За спиной зашевелился отряд, стряхивая с себя оцепенение боя.

Раздался тихий сдавленный всхлип. Лира стояла на коленях, прижимая ко рту рваный рукав мантии. Она плакала не столько по этому жуткому скрытному существу, сколько от того, что плотина внутри нее наконец прорвалась. Нежить, разорванные гвардейцы, демоны, бог во тьме, а теперь еще и раздавленный гомункул — слишком много для одной головы за одни сутки.

Тяжело шаркая, подошел Харгрим. Гном смотрел на останки Молчуна, хмуро жуя губу, борода топорщилась, лицо в саже.

— Вот ведь скрытный ублюдок, — проворчал он с привычной скрипучей злобой, пиная камешек носком сапога. — Всю дорогу молчал. Жрал наш паек, секретами не делился, глядел на нас, как на пустое место. Я же говорил — что-то с ним не так. Глина и пыль…

Он осекся. Кадык дернулся — гном сглотнул подступивший к горлу ком.

— Но, клянусь Горном, — голос упал, в нем прорезалось неохотное, хриплое уважение, — дрался этот кусок глины не хуже самого Первого Кузнеца. Я многое повидал, но таких бойцов по пальцам одной руки пересчитать. Слепил же кто-то на совесть.

Гном выпрямился и коротко, неловко стукнул кулаком по вмятой кирасе — старый гномий салют павшему.

Крэг стоял чуть поодаль, тяжело дыша, держа окровавленную секиру обеими руками. Обычно мутный, лишенный сложных мыслей взгляд гиганта сейчас застыл на раздавленном теле. Он не знал ни про гомункулов, ни про магию. Для него мир был прост.

— Тихий человек дрался хорошо, — прогудел Крэг ровным басом. Без сожалений и пафоса — просто с тяжеловесной честностью. — Крэг будет помнить тихого человека.

Слова повисли в пыльном воздухе, ставя точку в этой короткой эпитафии.

И в тот же миг тишину усыпальницы разорвал новый звук.

Он пришел со стороны площади. Сперва глухой нарастающий гул, будто где-то далеко тронулась лавина. Потом к нему примешался скрежет когтей по камню, лязг железа, тысячи клокочущих глоток, слившихся в общий рев.

Меня будто окатило ледяной водой. Неоформившаяся скорбь мгновенно уступила место инстинкту выживания.

Нежить. Легионы Эре-Нергала. Они наверняка почуяли смерть Призывателя — и поняли, что регалия Жемчужных Королей осталась без охраны. Хозяин города гнал свою свору прямо к нам, и от этого рева с потолка сыпалась каменная крошка.

— Лирика закончилась, — бросил я, и голос вышел холодным, деловитым — голосом того, кто пока еще жив. — Нужно спешить. Они будут здесь через пару минут.

Я не стал аккуратно снимать корону с мертвой головы. Брезгливость — роскошь для аристократов. Наклонился, вцепился пальцами в спутанные, липкие от крови и пота седые волосы, рванул вверх. Тяжелая голова повисла в моей руке. Тонкий белый обруч каким-то чудом удержался на макушке, слабо, почти издевательски позвякивая о мертвый череп при каждом моем движении.

Я не оглянулся на кратер, где оседала серой пылью то, что осталось от Молчуна. Мертвых я больше не разглядывал. Взгляд был прикован только к проломам в стенах — туда, где начинался путь прочь из этого склепа.

— За мной! Живо! — рявкнул я, перекладывая голову в левую руку и подхватывая с пола меч. — Бегом, пока нас здесь не похоронили!

Мы бросились в пыльную темень разрушенного коридора. А за спиной, всё ближе, всё громче, ревел и бесновался пробужденный мертвый город, требуя вернуть свое проклятое сердце.