Наш родственник Фридрих Второй пригласил нашу семью в Берлин для участия в торжестве, посвященном вручению ордена Святого апостола Андрея Первозванного, пожалованного русской императрицей Елизаветой Петровной. Знаки ордена в Берлин доставил русский посланник камер-юнкер русской императрицы Яков Ефимович Сиверс. Зная о встрече с русским посланником, мать приказала мне не наряжаться и надеть на прием повседневное платье. Я сильно удивилась, когда после аудиенции Сиверс попросил в подарок для своей императрицы мой миниатюрный потрет.

Я припомнила, как в десять лет меня привезли в столицу Любекского княжества город Эйтин, и там при дворе местного епископа я впервые встретилась с одиннадцатилетним Голштинским принцем Петром-Ульрихом, будущим моим мужем и российским императором. Принц как я и думала, не произвел на меня достойного впечатления: он тайком пригублял вино из бокалов гостей, подмигивая при этом мне и предлагая попробовать вино как взрослые. Недавно ему присвоили чин секунд-лейтенанта и он увлекался военной формой, маршировкой, хорошо ориентировался в чинах и званиях. Он рос хилым, болезненным, был упрям, вспыльчив и тревожен. Помимо военного дела, его увлекали музыка и живопись. Он выбрал для занятий скрипку — редкий инструмент для детей того времени. Пётр мог привирать, его часто уличали во лжи. До семи лет мальчика воспитывали женщины, а затем на его воспитание влияли офицеры герцогской гвардии. Методы воспитания были строгими, а об образовании Петра практически не заботились — он лишь немного знал французский язык и несколько слов на латыни.

При этом Пётр признался мне, что боится пушечной стрельбы, грома и грозы. И вот это ничтожество должно стать российским императором! Я едва удержалась тогда от желания врезать ему под дых.

Вечером Фридрих II пригласил нас в свой кабинет, однако я осталась, мать решила меня не брать на важный разговор. Фридрих заявил моей матери: — В браке вашей дочери с русским наследником я вижу залог безопасности Пруссии, а мой посол в России, барон Мардефельд, ждёт вашу светлость с таким же нетерпением, с каким, полагаю, жених ожидает прибытия невесты. Кстати, почему я не вижу Фике?

Иоганна хмыкнула — Глупая Фике может лишь помешать серьёзной беседе.

— Жаль, я хотел донести до нее мои ожидания от ее предстоящего замужества.

— Ваше Величество, я сама объясню дочери все, что нужно.

Через год когда мне исполнилось четырнадцать лет, я превратилась в очаровательную девушку, находясь в гостях у своей бабушки, познакомилась с дальним родственником дядюшкой Георгом. Вскоре гуляя в парке, 24-летний дядюшка признался мне в любви и предложил свои руку и сердце. Я, рассмеявшись, отказала.

А вот затем маман настояла над тем, чтобы я танцевала минимум три танца с принцем Георгом Людвигом. Я после недолгих раздумий над причинами, побудившими мою мать действовать таким способом, поняла, что мать, зная, что Елизавета Петровна ищет невесту для племянника, поощряла ухаживание принца Георга Людвига за ней, как будто намерено отталкивая свою дочь от русского престола.

Однажды, я вместе с матерью приехала в гости к герцогине Брауншвейгской, у которой в то время гостила принцесса Марианна Бевернская и несколько священников. Один из них, некто Менгден, славился как прорицатель. Взглянув на принцессу Бевернскую, он не сказал ничего об ожидавшем её будущем. Зато посмотрев на меня, заявил: «На лбу вашей дочери вижу короны, по крайней мере три».

Перед тем как отправиться на смотрины к «диким азиатам» принцессу ждала встреча с правителем, которого именовали Великим. В молодости Фридриху так же пришлось испить горькую чашу взросления, его отец Фридрих Вильгельм от всей души дубасил наследника палкой, не разрешал читать популярные французские романы, играть на флейте, а однажды в порыве ярости заставил смотреть из окна на казнь «сердешного друга» принца. Прусский король одновременно одерживал блестящие военные победы, и умело плел многоходовые дипломатические интриги. Фридрих хотел первым сделать ставку на Софию, считая, что в случае брака принцессы с племянником русской императрицы, девица сможет серьезно укрепить прусскую партию при русском дворе. Король не сомневался в покладистости девчонки, чья мать уже давно работала на него в роли тайной агентессы.

Прибыв в Берлин, принцесса Иоганна явилась ко двору одна, оставив дочь у знакомых, но Фридрих отказался принимать ее без дочери. Натянув обворожительнейшую из своих улыбок Иоганна, привезла Софию к королю, встретившему меня у покоев своей супруги Елизаветы Брауншвейгской. На званом вечере в оперном доме Софию пригласили за стол Фридриха, а Иоганну посадили рядом с королевой Елизаветой. Прусский король во время ужина оценивал способности юной цербстской принцессы, стать агентом влияния Пруссии в Санкт-Петербурге. Фридрих остался доволен вечером, он решил, что шансы сделать блистательную игру в Петербурге увеличились в два раза, ведь он отправлял к русским двух шпионок мать и дочь.

30 декабря 1743 года Фридрих 2 написал моей матери письмо: «Я не хочу дольше скрывать от Вас, что вследствие уважения, питаемого мною к Вам и к принцессе, Вашей дочери, я всегда желал доставить ей необычное счастье, и у меня явилась мысль, нельзя ли соединить её с её троюродным братом, русским великим князем. Я приказал хлопотать об этом в глубочайшем секрете».

Далее Фридрих советовал княгине ехать в Россию без мужа, не говоря никому ни одного слова об истинной цели поездки… По приезде в Москву княгине Иоганне-Елизавете следовало сказать, что эта поездка предпринята единственно для того, чтобы поблагодарить Елизавету Петровну за её милости к Голштинскому дому.

10 января 1744 года мы всей семьей, оставив моего младшего брата на попечении нянек, в сопровождении дюжины придворных и слуг, не считая моих «личных» придворных детей и фехтмейстера, выехали из Цербста и через Берлин, Кёнигсберг и Ригу.

Поначалу моя мать была против сопровождения меня моими подросшими гвардейцами и учителем фехтования, который продал здание школы, согласившись отправиться со мной в далекую Россию в надежде получить обещанный мною дворянский чин, с трудом согласившись на сопровождение двоих девушек баронских кровей. Пришлось задействовать отца, который конечно же высказал супруге ее затею оставить его в неведении и настоял на своем участии в сопровождении меня в Россию вместе с десятком повзрослевших на семь лет пацанов, прихвативших наши композитные луки со стрелами, рассовав по скрытым ножнам швыряльные ножи и вооруженных каждый рапирой и парой кремневых пистолетов в специальных кобурах.

Когда наша семья прибыла в Ригу, то Почетным караулом, встречавшим потенциальную невесту наследника российского престола, командовал «тот самый» Карл Фридрих Иероним барон фон Мюнхгаузен.

3 февраля прибыли в Петербург. Когда карета, в которой ехали мы скучали в дороге, подъезжала к дворцу императрицы, служащий прусского посольства бросил в приоткрытое окно пакет, в котором мы нашли характеристики главных политических фигур при русском дворе.

Изучив записки, мы узнали, что вокруг северного престола шла борьба двух враждебных группировок, одну возглавлял вице-канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, а вторую лейб-медик императрицы Иоганн Германн Лесток и французский посланник маркиз де ла Шетарди. Бестужев придерживался венско-саксонско-английской линии развития внешней политики России, а Лесток французско-шведско-прусского вектора развития страны.

Таким образом, в момент приезда «ангальт-цербстских прелестниц» Бестужев поневоле стал моим могущественным врагом. Еще до моего приезда, Бестужев, используя влияние на императрицу Елизавету Петровну, предлагал ей женить наследника на английской, французской, или саксонской принцессе, но «матушка» желала получить для Петра Федоровича девушку благородных кровей из небогатого рода с чистой родословной. Императрица комплексовала из-за происхождения своей матери, Марты Самуиловны Скавронской взошедшей на русский престол под именем Екатерины Первой. Поэтому в невесты наследнику она выбирала родовитую и бедную как церковная мышь принцессу, которая чистотой своей крови, облагородила бы генеалогическое древо Романовых, и не принимала бы участия в русской политической жизни.

Девятого февраля достигли Москвы, где находились и Елизавета Петровна, и Пётр Фёдорович, и весь императорский двор. В Москву они приехали в канун дня рождения Петра Фёдоровича, когда ему должно было исполниться шестнадцать лет.

За три версты до Первопрестольной, на Тверской дороге, нас встретил Карл Сивере, тогдашний кофишенк императрицы (придворный, который готовил для императрицы кофе, чай или горячий шоколад) и один из мимолётных любовников, вскоре ставший камер-юнкером двора Петра-Ульриха, а через некоторое время и графом. Сиверс выразил большую радость в связи с приездом дорогих гостей, которых, по его словам, с нетерпением ожидали в Кремле.

Встреча превзошла все ожидания: мы трое были обласканы, засыпаны подарками и награждены: отец орденом Святого Александра Невского, а меня и маман орденом Святой Екатерины.

К удивлению императрицы я и прибывшие со мною придворные прекрасно знали русский язык.

Я указала на одетых во все новое моих дворян — Ваше Величество! Позвольте представить лучшего фехтовальщика Пруссии, Пауля Готфрида и его учеников, прусских дворян. Господин Готфрид мечтает стать вашим придворным фехтмейстером, а этим десять дворян хотят служить в русской гвардии! Все они обучались современным наукам, в том числе фортификации, тактике и стратегии, прекрасно стреляют и смогут стать образцом для подражания многим старожилам среди офицеров гвардии! А это мои фрейлины, прошу разрешить их оставить для услужения. Все знают русский и еще несколько языков как свой родной немецкий.

Мой отец добавил — Ваше Величество, я, как генерал-фельдмаршал, могу вас заверить, что вы, дав свое согласие, получите в гвардию самых преданных Вашему Величеству и опытных офицеров, которые многое освоили за семь с лишним лет обучения.

Елизавета покосилась на богатырски сложенных прусаков и задержала свой взгляд на Готфриде, у которого усы были лихо закручены и напомажены — Ну что же, я не против!

Императрица Елизавета Петровна приняла сама чин полковника всех гвардейских полков, а гренадерскую роту преображенцев, способствовавшую её вступлению на престол, исключила из состава полка, наименовав её Лейб-кампанией со статусом отдельной части.

Ночью 25 ноября 1741 года цесаревна Елизавета Петровна с гренадерами Преображенского полка совершила государственный переворот, арестовав младенца-императора Ивана VI Антоновича и его родителей — принца Антона Ульриха Брауншвейгского и Анну Леопольдовну.

Елизавета Петровна, с детства привыкшая к рядовой гвардейской среде, лучше, чем кто-либо из особ её ранга, могла оценить отвагу преображенских гренадеров: они ради неё нарушили присягу, данную законному монарху (малолетнему Ивану VI). Никто не мог им гарантировать, что захват власти произойдет гладко и что гвардейские и иные полки, расквартированные в столице и вблизи неё, не выступят против них. Взойдя на престол, она не могла отделаться от мысли, что с ней могут обойтись так же. В этой ситуации она могла доверять только тем, кто сделал её императрицей. Поэтому Елизавета Петровна и днем и ночью буквально окружала себя кольцом из лейб-компанцев, будучи во дворце, в спальне, выезжая куда-либо или совершая длительные путешествия.

— Я прикажу зачислить всех десятерых в мою Лейб-компанию гренадеров, вон какие рослые твои прусаки, князь! Пока поручиками, а там посмотрим, как они себя покажут. За верность я всегда жалую по заслугам. Цени! Только этой роте гренадеров Преображенского полка я доверяю охрану дворца! Это мои личные телохранители! Я сама состою в роте в чине капитана. Все триста рядовых гренадеров за свои заслуги стали поручиками, дюжина вице-капралов — капитан-поручиками, двенадцать капралов стали капитанами, подпрапорщик и квартирмейстер произведены мною в секунд-майоры, шестеро вице-сержантов произведены были в премьер-майорский чин, восемь сержантов — подполковниками, прапорщик произведен в полковники, адъютант стал бригадиром, два подпоручика стали генерал-майорами, два поручика — генерал-лейтенантами, а капитан-поручик получил чин полного генерала!

Мой отец поклонился — Вижу, что рядом с вашим Величеством дети прусских баронов быстро сделают карьеру!

Я же едва удержалась от усмешки — я знала, что пользуясь в течение всего царствования императрицы Елизаветы исключительными милостями и вниманием, лейб-компанцы отличались, однако, крайней распущенностью и почти полным отсутствием дисциплины. Отчасти это подпитывалось тем, что они имели самого высокопоставленного ротного командира в Русской армии — саму императрицу. Императрица одарила дворянством всех, кто его не имел. Многие умерли в своих поместьях от болезней и пьянства, так и не успев стать родоначальниками дворянских родов. Они были уже в годах, в основном неграмотными, но почти поголовно женатыми. Многие породнились, создав семьи между своими детьми. Дети многих лейб-компанцев также посвятили свои жизни службе в лейб-гвардии.

Елизавета Петровна была очарована невестой племянника и при любом удобном случае ласкала и одаряла меня. Да и жених в первые дни был очень внимателен и предупредителен по отношению к невесте, но вскоре я поняла, что передо мною не более чем неразвитый, хвастливый и физически очень слабый подросток, ничуть не изменившийся со времени нашей первой встречи.

Моими наставниками стали выдающиеся люди России того времени: основы православия помогал постигать архимандрит Симон (Тодорский), грамматике русского языка должен был обучать знаменитый ученый Василий Ададуров, а танцам — балетмейстер Жан Батист Ланде. Ададуров, узнав о моих знаниях русского языка, был ошарашен, мы с ним разбирали трудные математические задачи, которые могли решить немногие, разве что сам Василий и его учитель Эйлер! Он познакомил меня с великим Ломоносовым, адъюнктом физического класса Академии наук и художеств в Санкт-Петербурге. Узнав, что с детства я увлеклась чтением книг, Ададуров пришел в восторг. Сначала это были художественные романы видных европейских писателей того времени, затем их заменила более серьезная литература — труды по социально-политической истории Европы и сочинения французских просветителей (Вольтера, Дидро, Бейля, Монтескье). Мы спорили о различных философских течениях. Императрица, которой Ададуров сообщил о моих знаниях, еще больше мне потворствовала, задаривая разнообразными подарками.

28 июня произошло принятие Ангальт-Цербстской принцессой нового, православного, исповедания и нового имени — Екатерины Алексеевны.

Без ошибок и совершенно без акцента произнесла я символ веры, чем поразила всех присутствовавших в церкви. А на следующий день произошла наша помолвка с Петром сопровождаемая обрядом обручения, мы теперь официально объявлены женихом и невестой. Мне, новой Великой княжне, объявленной «Императорским Высочеством» был придан и придворный штат, который возглавляла приставленная ко мне метрессой-оберегательницей графиня Мария Андреевна Румянцева.

Хуже обстояло дело с моим будущим мужем: к Петру Фёдоровичу для досмотра за ним и опеки не приставили никого, и он в ожидании свадьбы пил водку и слушал от своих лакеев, камердинеров и слуг разные сальности об обращении с женщинами. А я, зная это, всё больше мечтала свернуть шею своему жениху.