Первым о нападении доложил не вахтенный офицер, а сам космос: на тактической карте «Новороссийска» вспыхнули пусковые сигнатуры там, где по всем законам этой войны полагалось быть пустоте.

— Пуски с кормовых направлений! Множественные! — оператор подался к пульту так, словно хотел влезть в экран целиком. — И фланг, господин адмирал с фланга артиллерийский огонь, дальняя дистанция!

Вице-адмирал Суровцев смотрел на карту три полных секунды. С тыла, из сектора, который он час назад собственноручно вычеркнул из списка угроз, разворачивались корабли семнадцатой «линейной», и «Елизавета Первая» шла в самом остром месте их строя. С фланга размеренно, как метроном, бил главный калибр «Паллады»: первые росчерки уже дотягивались до его крейсеров, и поля, истощённые только что закончившимся боем до последних процентов, гасили эти удары всё менее убедительно.

Ответить манёвром эскадра не могла, потому что тащила на буксире собственную добычу. Три десятка фортов висели на магнитных тросах за кормой золотых крейсеров, и каждый трос за одну минуту превратился из трофея в удавку: корабль с платформой за спиной не разворачивается и не ускоряется — он ползёт, покорный чужой массе. Эфир вспыхнул голосами капитанов, и недавней храбрости в этих голосах осталось немного.

— не могу маневрировать, платформа гасит ход!

— чей это огонь⁈ Нам объявили: бой окончен! Кто стреляет⁈

— наблюдаю таранные курсы! Прошу указаний! Немедленно прошу указаний!

Паника в эфире похожа на пожар в трюме: тушить её нужно в первые тридцать секунд, дальше остаётся только спасать, что успеешь.

— Молчать на общем канале, — произнёс Суровцев, и канал стих. — Штабу — время до огневого контакта по обоим направлениям. Связистам — «Елизавету Первую». Быстро.

Зимина ответила сразу, будто вызов не был для неё новостью, — а он, разумеется, и не был. Маленькая, собранная, с безмятежным лицом человека, у которого день идёт строго по расписанию.

— Валериан Николаевич. Чем обязана?

— «Чем обязана», — повторил он, чувствуя, как под воротником кителя набухает и стучит жила. — Я напомню, контр-адмирал. Вы обязаны мне жизнью. Когда пришёл приказ первого министра прекратить атаку, «Елизавета Первая» стояла у меня в прицельных решётках. Достаточно было исполнить этот приказ на несколько минут позже — и сейчас я бы не предъявлял к вам претензии, а писал бы соболезнования вашим родным. Я исполнил приказ немедленно, как положено офицеру. И вот ваша благодарность — удар в спину эскадре, закончившей бой!

Зимина выслушала до конца, не перебивая, чуть закрыв глаза — так слушают музыку, а не обвинения.

— Загибайте пальцы, Валериан Николаевич. — Голос у неё был будничный, почти скучающий, и эта будничность жгла хуже любых обвинений. — Вы не добили меня, потому что был приказ, — засчитано. Я пока не добиваю вас, хотя приказа нет, — тоже засчитано. Мы квиты. А дальше начинается неприятная для вас арифметика: у вас на магнитных тросах мой гуляй-город. Форты вверены мне императором, лично. Вы их украли, господин мелкий жулик. Я пришла забрать своё.

— Это трофеи войны!

— Это казённое имущество. Разница невелика, но её обычно хорошо понимает трибунал.

Суровцев набрал воздуха для ответа и выпустил его впустую. Спорить с женщиной, чьи корабли уже легли на боевой курс, занятие не для боя, который вот-вот начнётся. Он оборвал связь сам: единственная роскошь, которая оставалась ему в этом разговоре.

— «Палладу», — бросил он связисту. — Немедленно.

«Паллада» вызов тоже приняла, и лучше бы не принимала. Хромцова возникла на экране вполоборота, не отрываясь от своего тактического стола; шрам в уголке её рта не шевельнулся. Суровцев успел выговорить: «Агриппина Ивановна, остановите корабли, пока» — и остаток фразы достался чёрному экрану. Ни слова, ни взгляда, ни кивка. Артиллерийская дуэль на дальней дистанции продолжалась, и это был весь ответ, который командующая пятой «ударной» сочла для него нужным.

Что ж. По крайней мере, честно.

— Всем кораблям. — Валериан Николаевич поднялся из кресла, и голос его выровнялся сам собой, как выравнивается корабль, получивший дифферент. — Буксирные тросы отдать. Повторяю: форты отцепить, все до единого. Эскадре — перестроение в «каре» вокруг «Новороссийска».

На бумаге приказ занял бы одну строку. В пространстве он превратился в пытку. Освобождённые платформы, получив от тросов последний толчок, продолжали ползти сквозь ордер слепыми тушами, и крейсера шарахались от них, ломая друг другу курсы. Кто-то отдал трос с запозданием и теперь гасил закрутку маневровыми. Кто-то рванул к точке сбора напрямик, через чужую директрису огня, и два корабля разошлись на дистанции, от которой у всего мостика флагмана разом случилась мигрень. Строй, которым Суровцев гордился на парадах, собирался в «каре» с грацией толпы, покидающей горящий театр через одну дверь. Двое капитанов запросили разрешения выйти из ордера и принять бой самостоятельно; третий не отвечал на запросы флагмана вовсе, и это молчание тоже приходилось читать как доклад.

— Где группа Сухомлинова? — спросил он, уже зная ответ.

— На прежних координатах, господин вице-адмирал. Без движения.

Разумеется. Вымпелы каперанга стояли там же, где простояли всю предыдущую фазу сражения, и наблюдали за избиением эскадры с добросовестностью публики, купившей билеты в первый ряд.

— Канал с «Владивостоком». Живо.

Сухомлинов появился на экране с тем сосредоточенным выражением, которое весь день заменяло ему участие в войне.

— Каперанг! — Суровцев услышал собственный крик словно со стороны и не стал его сдерживать. — Вы видите, что делают с моей эскадрой⁈

— Так точно, наблюдаю

— Он наблюдает! Вам бы оператором сканеров дальнего обнаружение устроиться! Двигатели на запуск, немедленно! Полным ходом ко мне, в точку сбора! Если через минуту я не увижу факелы ваших маршевых, следующий доклад вы будете делать трибуналу!

— Есть запуск — Сухомлинов начал что-то про полученный приказ отойти на исходные, но Суровцев уже смотрел мимо экрана. Кричать дальше не имело смысла: крик не прибавляет кораблям хода.

Штаб вывел ему расчёт времени, и расчёт был приговором: тихоокеанцам требовалось на подход втрое больше минут, чем оставалось до контакта. Помощь существовала — и помощи одновременно не было.

Между тем корабли Зиминой и Хромцовой сходились с двух углов неторопливо и грамотно, не давая «каре» срастись. Стоило двум-трём крейсерам встать в позиции взаимного прикрытия, как очередной залп с дальней дистанции разбивал узел, и перестроение начиналось сначала. Поля таяли; строго говоря, таять было уже нечему — стационарная артиллерия фортов обнулила их ещё в первую фазу битвы, когда гуляй-город огрызался всем периметром, и с тех пор трансляторы так и не набрали мощности. Отметки его кораблей меняли цвет с зелёного на жёлтый одна за другой, и Суровцев поймал себя на том, что знает эту палитру наизусть — правда, до сегодняшнего дня всегда смотрел на неё с другой стороны прицела.

На мостике «Новороссийска» работали молча и быстро: штурман вполголоса диктовал поправки, офицер связи, не дожидаясь команды, вычищал из эфира чужую истерику. Хорошие офицеры, вышколенные экипажи. Именно с ними он сегодня войдёт в учебники — в ту их главу, которую курсанты читают со смешками.

Вице-адмиралу тогда, между двумя докладами, пришло понимание — холодное и окончательное, как вода за шиворотом. У него больше кораблей. У него больше стволов. За спиной у него победа, практически уже вписанная в сводки. И через четверть часа всё это будет называться одним коротким словом — разгром. Причём разгром позорный: командующий с превосходством в вымпелах позволил двум недобитым дивизиям поймать себя на собственных тросах, как ловят рыбака его же сетью. Сухомлинов потом подтвердит, что шёл на помощь. Зимина расскажет про форты. А запомнят одно: кораблей у него было больше. К проигравшим военная история безжалостна, но над проигравшими глупо она ещё и смеётся.

— Прямые попадания в концевые крейсера правого фаса! — дежурный оператор уже не докладывал, а выкрикивал. — Полей нет, повреждения корпуса, на одном пожар в кормовых отсеках!

Палубные орудия атакующих били теперь по голой броне, и каждый залп отзывался на карте новой жёлтой меткой. Клинья довернули: «Елизавета Первая» с одного угла, «Паллада» с другого легли на таранные курсы, и за ними, набирая ход, вытягивались их крейсера и линкоры — два острия, нацеленные в оба недостроенных фаса «каре».

— Дистанция до головного — сорок тысяч тридцать пять тридцать!

Суровцев опустился в кресло и застегнул верхнюю пуговицу кителя. Пальцы сделали это сами; тело всегда первым догадывается, что дальше будет только хуже.

— Рулевым — курс на «Елизавету Первую», — сказал он ровно. — Реакторам — полную мощность на маршевые. Хотят таранить — получат ответный таран. «Новороссийск» им не баржа с рудой.

Штурман на секунду поднял голову, только на секунду, и склонился обратно к штурвалу Мостик исполнил приказ молча, и в этой тишине крейсер начал разгон: тяжёлый, неохотный, с мелкой дрожью в переборках, которую чувствуешь не ушами, а подошвами. Суровцев смотрел, как метка его флагмана ползёт навстречу метке флагмана Зиминой, и думал, что это, возможно, самое честное из всего, что он сделал за сегодняшний день. Не самое умное.

Сойтись им не дали.

На дистанции последнего решения атакующие клинья разом прекратили огонь, качнулись — и пошли в отворот, расходясь с таранных курсов чисто, слаженно, без единого лишнего импульса. Суровцев ждал подвоха: перехвата, второй волны, ракетного залпа в упор из мёртвой зоны. Вместо этого тактическая система «Новороссийска» невозмутимо, как и положено машине, сменила классификацию целей, и красные отметки кораблей Зиминой и Хромцовой одна за другой перекрасились в белый, нейтральный цвет. Машина сообщала то, во что отказывался поверить человек: противник выходит из боя и угрозы не представляет.

— Огонь прекращён по всей эскадре — доложили с поста, и в докладе слышалась та же растерянность, что висела над всем мостиком. — Отходят, господин вице-адмирал. Просто отходят.

Суровцев сидел неподвижно и смотрел, как белые метки уплывают к краю карты. Эти две дамочки держали его за горло. Им оставалось сжать пальцы — и не понадобилось бы ни трибуналов, ни мемуаров, ни оправданий перед первым министром. Он медленно выдохнул — до самого дна лёгких — и обнаружил, что победившее в нём чувство даже не облегчение, а вопрос. Один-единственный, короткий, без ответа: почему.

Ответа не было…