— Господин первый министр, — протянул я, не отрывая взгляда от карты, где «Елизавета Первая» и «Паллада» деловито доказывали, что моё честное слово не является физической величиной. — Дайте мне десять минут.

— Щедрая просьба, учитывая, что минуты эти не ваши, а вице-адмирала Суровцева, — отозвался Граус. — И тратятся они заметно быстрее, чем вы их выпрашиваете.

— Тогда пять. Обещаю, я остановлю атаку.

— Чем же, позвольте узнать? Судя по карте, эти корабли не слушают уже никого.

— Никого из нас, — уточнил я. — Но в Империи есть человек, которого они послушают. Не уходите далеко. Наш договор ещё не умер. Он только тяжело болен.

Птолемей Граус чуть приподнял бровь — у него это заменяет бурные аплодисменты — и его изображение свернулось в угол экрана. Я остался наедине с картой и задачей, у которой имелось ровно одно решение, причём запрещённое этикетом.

Замысел взбешённых дам читался без шифровальной машины. Агриппина Ивановна под моей сделкой не подписывалась — о чём известила меня интонацией, которой заколачивают крышки. Настасья Николаевна пошла возвращать вверенное ей казённое имущество, а к казённому имуществу она относится нежно и злопамятно. Уговаривать обеих было занятием безнадёжным, как уговаривать залп плазмы на полпути к цели. Приказать им мог единственный человек в галактике — восьмилетний мальчик, которому обе присягали. Одна — на колене, при свидетелях. Вторая, подозреваю, трижды про себя.

Загвоздка состояла в том, что доступ к этому мальчику лежал через его старшую сестру. Протокол высказывался на сей счёт недвусмысленно: все обращения к императору идут через регента, регент — Таисия Константиновна, а Таисия Константиновна со вчерашнего дня разговаривала со мной тоном, которым зачитывают приговоры. Пока я пробился бы через эту инстанцию со всеми положенными реверансами, от эскадры Суровцева осталось бы дорогостоящее облако, а от моего договора — анекдот.

Оставался второй путь. Личный идентификационный браслет императора: канал на случай, когда рушится всё и сразу. Прямой вызов на него в обход регента — нарушение этикета того калибра, за который полагается нечто среднее между опалой и запретом появляться при дворе. С другой стороны, испортить отношения с Тасей сильнее, чем я испортил их за последнее время, было технически невозможно, и это освобождало от сомнений. Человек, которому нечего терять, легко решается на дерзости — главным образом потому, что все вежливые варианты он уже провалил.

— Аристарх Петрович, — сказал я. — Личный канал императора. Код экстренного вызова.

Жила развернулся ко мне всем корпусом. За годы службы его лицо выучилось не выражать ничего, но тут озадаченной выглядела даже борода.

— Напрямую, Александр Иванович?

— Напрямую.

— Вы уверены?

— Нет, — честно сказал я, прикладывая запястья к считывающему устройству. — Соединяй.

Император принял вызов через несколько секунд — я не успел даже отрепетировать первую фразу, что со мной случается нечасто.

Готовился я к худшему: даже если Иван Константинович ответит, мальчику придётся добираться до командного переговорного центра временной резиденции — вниз по ярусам башни, мимо постов охраны, и каждый из этих ярусов был бы оплачен чьим-нибудь кораблём. Вместо этого экран ожил практически сразу. Личные покои: книжные корешки с мемуарами земных флотоводцев, шахматная доска с отложенной партией — и сам император за рабочим столом, собранный и застёгнутый, будто вызовы адмиралов значились у него на этот час особым пунктом. Переговорное устройство с камерой находилось прямо в покоях. Никто ему такого не подсказывал — убеждён, распорядился он сам и заранее, из тех же соображений, из которых спит по четыре часа: рука должна лежать на пульсе, даже если рука пока детская. За спиной императора, на краю кадра, темнела оконная ниша — сквозь неё, надо думать, было видно то же самое небо, которое сейчас расчерчивали залпами дивизии его адмиралов. Хорошее расписание у ребёнка: с утра — чистописание, к ночи — гражданская война.

Мысленно я поставил мальчику высший балл по предмету, которого нет в программе Нахимовского, — предусмотрительности, выдохнул и решил не тратить времени на церемонии:

— Ваше императорское величество, простите за вторжение на личный канал. К счастью, рядом нет вашей старшей вредной сестры, поэтому доложу без дипломатии: на орбите сейчас

— Мне уже доложили, Александр Иванович, — перебил император и улыбнулся.

Улыбка была тёплой. Следующее его движение — не очень. Он коснулся панели, угол обзора камеры пополз в стороны, и в кадр вплыли двое: княжна Таисия Константиновна по правую руку от брата и профессор Гинце по левую. Выражения их лиц сочетались между собой, как два грозовых фронта.

— Продолжайте, контр-адмирал, — ласково сказала Таисия. — Про вредную сестру у вас выходило особенно убедительно.

Есть мгновения, когда со всей ясностью понимаешь внутреннее устройство слова «опешить». Разговор наедине отменялся, не начавшись. Вместо него намечался трибунал в прямой трансляции, причём обвиняемый сам же на него и дозвонился. Судя по лицу Густава Адольфовича, обвинение располагало и процентами: сколько шансов имели мои переговоры, сколько — атака, и во что Империи обходится каждая минута моего красноречия.

Я слишком хорошо представлял, в какой редакции императору доложили о произошедших событиях. «Контр-адмирал самовольно вступил в переговоры с первым министром». Каждое слово в отдельности — чистая правда; собранные вместе, они дают обвинительное заключение. Тася умеет собирать слова, у неё это семейное. Я приготовился увидеть в глазах мальчика приговор, отрепетированный старшими.

И не увидел.

Иван смотрел на меня спокойно и внимательно — не как на подсудимого, а как на карту, на которой отыскался выход из окружения. И тогда до меня дошло, отчего у Таси и Густава Адольфовича такие кислые лица. Этот спор состоялся до моего вызова, в этих самых покоях, и они его проиграли. Император выслушал о переговорах с Граусом и увидел в них не измену.

Он увидел в них шанс.

— Докладывайте, Александр Иванович, — кивнул император. — С того места, на котором вас прервали.

Я максимально кратко доложил: новый раунд переговоров с первым министром; моя инициатива — закрепить временное перемирие письменно, пунктами и подписями; условия прежние — прекращение огня и обмен системами, «Новая Москва» на «Сураж»; и атака Зиминой и Хромцовой на корабли Суровцева, оборвавшая этот документ за минуту до его рождения.

— Поэтому прошу вас, Ваше Величество: свяжитесь с обеими и прикажите прекратить атаку. Со мной они и разговаривать не захотят, и будут по-своему правы. Вас послушают, потому что вам присягали. Иначе сделка умрёт, а вместе с ней и коридор для флота.

— Или, — вступила Таисия, — можно никого никуда не отзывать.

Она развернула к камере планшет — жестом прокурора, предъявляющего улику.

— Я смотрю на ту же картину, что и все, господа. Атака удачна. Эскадра Суровцева в панике, строй развален, ваш хвалёный дружок детства мечется между собственными трофеями. Впервые за долгое время мы побеждаем на деле, а не в докладах, — и именно сейчас нам предлагают остановиться. — Она повернулась к брату, и голос её смягчился ровно на градус. — Не останавливай их, Ваня. Контр-адмирал Васильков самовольно сел за стол с нашим злейшим врагом — это недопустимо само по себе, но, об этом разговор впереди. А вице-адмирал Суровцев под шумок чужих переговоров украл наши форты — и теперь за это платит. Всё логично и закономерно.

Я слушал и понимал, что спорить придётся не с логикой, а с обидой. Час назад я разменял столицу на провинциальный «Сураж», не спросив её, — и этого Тася мне не простила. Я уже не говорю о моём появлении здесь в столичной системе, а не в «Сураже» несколькими днями ранее. Соответственно её совет наполовину состоял из стратегии и наполовину — из чистейшей, отборной вредности. Беда в том, что императору эту пропорцию было не разглядеть. Впрочем, справедливости ради: на месте Таси я бы тоже не простил. Я и на своём-то месте прощал себя с трудом.

— Ваше Величество, ваша сестра права во всём, кроме действительности, — сказал я. — Первый навал удался, спору нет. Он может рассеять эскадру Суровцева и нанести ей чувствительное поражение. А теперь взгляните на другой край карты. Тихоокеанцы уже запустили маршевые. Минут через десять они войдут в координаты боя — свежие экипажи, нетронутые поля, численный перевес. И встретят наших, у которых боевые характеристики на нуле: ни защиты, ни хода, ни боезапаса — одна ярость. Ярость не держит удар главного калибра. Через десять минут победа кончится. Ещё через двадцать вам некем будет командовать. Договор о прекращении огня — не капитуляция, государь. Это единственная цена, за которую нам отдадут наших людей живыми. Прикажите отход, пока не поздно.

Император молчал. Молчал и смотрел куда-то за пределы кадра — там, надо полагать, висела его собственная карта. Потом взгляд его на секунду ушёл к шахматной доске. Не знаю, что он там увидел, но у хороших игроков есть привычка: отдавать фигуру, когда позиция того требует, и не оплакивать её вслух. И чем дольше он молчал, тем отчётливее я понимал, что не верю в успех своей речи. Цена моего совета — уход из столичной системы, отбитой такой кровью; этот разговор в покоях уже состоялся один раз без меня, и старшие в нём наверняка были красноречивы. Восьмилетним мальчикам положено слушаться старших.

Гинце снял очки и медленно протирал их платком — я впервые видел, чтобы человек делал это с таким осуждением. Тася держала планшет перед собой, как щит.

— Александр Иванович, — сказал наконец Иван, и голос у него был ровный, звонкий, хорошо поставленный — голос не мальчика, а императора. — Вы дали слово от моего имени. Империя, которая не держит слова, не стоит и одной звёздной системы. Мы вернёмся в столицу — позже и на своих условиях.

Тася медленно опустила планшет. Гинце застыл с очками в руке, а потом коротко, почти воровато перекрестился — убеждённый атеист, вот что делает с людьми служба при дворе. Мне тоже захотелось перекреститься, и удержало меня лишь то, что по каналу связи это выглядело бы как сговор.

— А теперь распорядитесь, контр-адмирал, — продолжил император. — Соедините меня с флагманами контр-адмирала Зиминой и вице-адмирала Хромцовой. Срочно.