Челноки шли к «Елизавете Первой» неровной цепочкой, и Настасья Николаевна принимала каждый по списку: бортовой номер, командир расчёта, люди. Списки были её способом держаться. Пока существует список, существует порядок; пока существует порядок, можно не думать о том, что осталось за его пределами.

За пределами списка Суровцев уводил её форты.

Она смотрела на это ровно столько, сколько требовалось, чтобы убедиться: расчёты успели сделать своё дело. Докладов «орудия выведены из строя» пришло уже больше, чем платформ на чужих тросах, и в другой день это соотношение её бы позабавило. Сегодня не забавляло. Гуляй-город вверили ей — лично, поимённо, под протокол, а слово «вверили» в императорском флоте означает не «дали покомандовать», а «спросят».

— Госпожа контр-адмирал, — оператор поднял голову от пульта. — «Паллада». Закрытый канал.

Вот уж кого Настасья Николаевна сейчас не ждала. С Агриппиной Ивановной их связывали отношения, которые вежливый штабной историк назвал бы «сложными», а невежливый — правдой: череда взаимных уколов и разборок. Список обид у Зиминой имелся и здесь — аккуратный, как всё у неё.

— Соединяйте.

Хромцова возникла на экране без приветствия. Она вообще обращалась со словами, как с боезапасом: тратила только по цели.

— Настасья Николаевна. Вы видите то же, что и я?

— Я вижу многое, Агриппина Ивановна. Уточните.

— Противник отходит двумя группами, и расстояние между ними растёт с каждой минутой. Одна группа идёт налегке. Вторая тащит за собой на тросах — назовём это имуществом и потому маневрирует, как паром в ледоход. Экипажи у обеих уже мысленно расстегнули кителя: бой кончился, приказ получен, впереди ужин. Никто в здравом уме не ждёт нашей атаки. Значит, внезапность — единственное, чего у нас в избытке. Я предлагаю потратить её вместе.

Зимина позволила себе несколько секунд тишины. Предложение следовало бы отклонить с порога: сделка, коридор, прямой смысл слов Василькова. Но по левому краю её экрана ползли тросы, и на каждом висело то, за что ей предстояло отвечать перед мальчиком на планете, и отвечать не словом «обстоятельства», а словом «не уберегла».

— Вы понимаете, что мы рискуем испортить то, о чём договорился контр-адмирал Васильков?

— В том-то и дело, что договаривался Васильков, — ответила Хромцова. — Лично я под его сделкой не подписывалась. И вы, насколько мне известно, тоже. Пусть каждый отвечает за свою подпись, Настасья Николаевна, — у меня её никто не спрашивал.

Это была казуистика, и обе женщины это знали. Но бывают минуты, когда казуистика звучит убедительнее устава, особенно если у тебя на глазах вывозят то, что тебе вверено.

— Цель — Суровцев, — твёрдо, но всё-таки уточнила Зимина. — Не Сухомлинов.

— Я собиралась предложить вам выбор, но вы сэкономили мне полминуты. Разумеется, Суровцев: у него руки заняты чужим добром, а занятые руки не стреляют. Вора удобнее всего брать на лестнице, когда обе его ладони на чемодане.

— Мои корабли дадут немного, — ровно сказала Зимина. — Ход остался не у всех. Но главный калибр у меня цел, а это немало.

— Вот роли и распределены. Вы — наковальня. Я — молот. Работаем без эфира, по расчётному времени: чем позже они нас услышат, тем дольше мы для них останемся побеждёнными.

Согласование заняло меньше времени, чем занял бы утренний доклад о состоянии погоды. Есть особый род взаимопонимания, доступный только людям, которые друг друга не выносят: ни одного лишнего слова, потому что ни одного лишнего слова не хочется говорить.

Контр-адмирал Зимина отдала приказы тем же тоном, каким принимала челноки, — по списку, по номерам, без прилагательных. Уцелевшие башни «Елизаветы Первой» начали разворот, и впервые за последние полчаса Настасья Николаевна почувствовала себя не хранительницей списков, а снова командиром.

Список обид тоже был списком. Порядок требовал пройтись и по нему…

…Я же в это время совершал вторую попытку решить проблему Суровцева, не разговаривая с Суровцевым. Обращаться к нему напрямую было занятием бессмысленным: его ответ я мог бы продиктовать Жиле сам и сэкономить каналу дальней связи пропускную способность. Спорить со стрелками бесполезно — часы заводят с другой стороны.

— Контр-адмирал, — Граус появился на экране с видом человека, которому за одно утро дважды приносят один и тот же счёт. — Если вы о буксирных тросах, то напрасно тратите вызов.

— И всё же с вашего позволения я его потрачу. Ваш воришка-адмирал под шумок вывозит из сектора орудийные платформы гуляй-города. Мы договаривались о другом.

— Мы договаривались, — Граус слегка наклонил голову, — и позвольте мне процитировать самого себя, поскольку лучшего источника у нас нет: я обещал беспрепятственно выпустить из столичной системы корабли императора. Корабли, Александр Иванович. Форт — это не корабль. Откройте любой журнал классов и модификаций: фортов там нет ни в одной графе. Ваши платформы — трофей, а трофей — единственная статья военного дохода, которую даже я не рискну отнимать у собственного флота. Вице-адмирал ведёт себя некрасиво. Да, некрасиво — но в рамках.

Он был прав, и это раздражало сильнее всего: я сам оставил эту прореху, когда торопился закрыть большее. Я открыл было рот, чтобы возразить, и закрыл его, потому что в этот момент память услужливо подсветила мне один интересный факт.

Константинов Вал.

Старый оборонительный пояс системы «Сураж» — платформы того же семейства, что и здешний гуляй-город, правда в данный момент с сухими баками, но это мелочи. В вышеупомянутой системе их оставалось больше тысячи единиц. Мёртвое железо — ровно до тех пор, пока к нему не приходит кто-нибудь с танкерами. А танкеры у нас, стараниями меня и Айка, как раз были.

Невероятно, но Птолемей об этом железе не подумал — иначе не отдавал бы нам «Сураж» с такой лёгкостью. Пока сделка оставалась устной, он мог вспомнить, пересчитать и передумать. Письменную сделку не передумывают — её нарушают, а это занятие куда более дорогое.

— Хорошо, — нехотя кивнул я. — Оставим это на потом. Но раз уж мы выяснили, как дорого обходятся устные формулировки, предлагаю от них отказаться. Составим договор: электронный документ, пункты, подписи сторон. Всё то, о чём мы условились в первом разговоре, только буквами.

Граус посмотрел на меня с новым выражением — так смотрят на официанта, внезапно заговорившего о философии.

— Зачем? Электронная бумажка ничего не добавит к моему слову и ничего не убавит от вашего положения. Кроме того — не сочтите за грубость, сочтите за арифметику: ваша подпись, контр-адмирал, не стоит ничего. Вы не глава государства, не командующий флотом и даже, строго говоря, не парламентёр. Я разговариваю с вами из вежливости и… любопытства.

— Действительно, моя подпись ничего не стоит, — согласился я. — А подпись императора?

Стилус в его руке остановился. Первый министр аккуратно положил его на стол — жестом человека, освобождающего руки для более тонкой работы.

— Продолжайте.

— Смотрите, что у вас есть сейчас. Вы контролируете столичную систему явочным порядком: вы её взяли — но взятое можно и отнять обратно, и все ваши союзники это понимают. Подпись императора под договором превращает захват в передачу. Это во-первых. Во-вторых, документ, в котором император собственной рукой отказывается от контроля над столичной системой и уходит в «Сураж», как в свою очередь провинциальную вотчину, — это официальное, не кривя душой, доказательство его поражения. Для ваших союзников, которые сейчас гадают, на чьей стороне остановилось колесо фортуны. И для населения планеты, которое не знает, что происходит у него над головой, и узнает то, что ему прочитают. В-третьих — и простите мне эту прямоту, вы сами научили меня ценить точные формулировки, — ваша репутация за последние несколько суток серьёзно попорчена. Человек, потерявший столицу, вернул её за одни переговоры и получил письменную капитуляцию противника. Я не знаю более быстрого способа привести репутацию в порядок. Печатать деньги дольше.

Граус молчал. Потом взял стилус и что-то коротко отметил у себя — я бы дорого дал, чтобы узнать, что именно.

— Контр-адмирал, вы торгуете тем, что вам не принадлежит, с лёгкостью, которая меня почти восхищает, — сказал он наконец.

«Почти» — отметил я про себя, моё слово вернулось ко мне с процентами.

— Составляйте документ, — продолжил первый министр. — Пункты — те, о которых мы условились, и ни словом больше: юристы у меня свои, и они не любят чужого творчества. Подпись императора — ваша забота. Вы обещали мне его согласие; посмотрим, как вы держите обещания такого размера.

Я наклонил голову со всей возможной почтительностью и постарался, чтобы лицо у меня оставалось скучным, как расписание паромной переправы. Внутри у меня в это время происходило нечто, что сдержанный человек назвал бы ликованием, а несдержанный — тем же самым, только громче. Договор закреплял за императором «Сураж» — весь, целиком, со всем, что в нём находится. С Константиновым Валом. Суровцев уволок три десятка платформ, испорченных до состояния металлолома; мы уходили туда, где нас ждала тысяча целых. Об этом обмене не говорят вслух — им молча пользуются.

Я уже прикидывал, с каких слов начинать разговор с императором, когда в кадре за спиной Грауса появился офицер в форме капитана первого ранга — командир «Агамемнона», судя по тому, как он подошёл. Он наклонился к первому министру и заговорил — тихо, но недостаточно тихо.

Я услышал всё.

Корабли вице-адмирала Суровцева атакованы. С двух направлений одновременно.

Граус поднялся. Куда делась его культурная риторика — не знаю; полагаю, туда же, куда девается лоск с любого политика, когда стреляют по его активам.

— Это ваши корабли, контр-адмирал, — сказал он, и в голосе его впервые за два наших разговора появилось железо. — Потрудитесь объяснить, чего будет стоить подпись вашего императора, если даже ваше собственное слово не продержалось и десяти стандартных минут.

А я посмотрел на свою тактическую карту, где две метки скоплений с головными «Палладой» и «Елизаветой Первой» сходились с двух сторон на неповоротливом караване Валерина Суровцева, и чувствовал, как безупречная конструкция, которую я строил два разговора подряд, оседает, как палатка с выдернутым колом. Агриппина Ивановна назвала меня пройдохой и разочаровалась. Настасья Николаевна пообещала договорить позже. Мне следовало услышать в этих фразах не эпилог, а коварный женский план.

Мой договор ещё не был написан, а его уже расстреливали в упор.