Дивизия Зиминой умирала у меня на глазах, и всё, что я мог для неё сделать, — это смотреть на это с прямой спиной.

Тактическая карта «Афины» показывала сектор боя честно, без художественных преувеличений, и в этой честности была особая жестокость. Отметки кораблей Настасьи Николаевны одна за другой меняли цвет: зелёный, жёлтый, оранжевый. Палитра, к которой невозможно привыкнуть, сколько лет ни служи.

Я поймал себя на том, что считаю. Четвёртый корабль потерял ход. Пятый перестал отвечать на запросы. Шестой горел так, что это было видно даже в схематичных значках телеметрии. На седьмом я заставил себя остановиться — не потому, что стало легче, а потому, что счёт в голове зазвучал голосом штабного писаря, а этого я себе позволить не мог. Командиру положено видеть картину целиком. Целиком картина выглядела ещё хуже.

Самое невыносимое заключалось в том, что рецепт спасения лежал у Зиминой под рукой. Буквально: в её же собственной входящей почте.

День назад, в стычке с османами, я развернул форты внутрь. Приём красивый, неожиданный для противника и оттого работающий безотказно: рвёшь магнитные тросы, соединяющие форты в единый контур, каждая коробка на маневровых двигателях медленно, с грацией беременного грузовика, разворачивается кругом — и её единственное стационарное орудие смотрит уже не в парадную сторону, а в ту, откуда тебя убивают. Да, общее защитное поле при этом рассыпается. Но когда поле уже выбито гиперракетами до состояния воспоминания, терять нечего, кроме иллюзий. После того боя я, как примерный служака, сел и написал доклад. С диаграммами. С таблицей временных нормативов разворота. Я, помнится, даже гордился формулировками — особенно фразой «оборонительное построение не обязано оборонять пустоту». Доклад ушёл по всем штабным адресам, включая штаб Зиминой. Отдельным пунктом я просил провести учения по развороту. Пункт, судя по всему, тоже не пережил встречи с канцелярией.

Судя по карте, мой доклад постиг обычный путь докладов: он стал самым дорогим непрочитанным документом в истории Империи. Форты гуляй-города до сих пор смотрели орудиями строго во фронт — туда, где кораблей Суровцева давно уже не было. Пятьдесят стволов охраняли пустое место с добросовестностью караула у забытого склада, а золотые крейсеры тем временем расстреливали и таранили их со спины, неторопливо, как в тире. Дом, в котором все двери заперты, а грабители давно влезли через форточку и уже выносят столовое серебро.

Обиднее всего было то, что сама Настасья Николаевна дралась безупречно — её группы огня до сих пор работали как пальцы одной руки. Ей не хватало не таланта и не характера. Ей не хватало одного прочитанного листа.

— Командир, — Пападакис вышел на короткую связь, и впервые за сутки в его голосе не было ни одной лишней ноты. — Мы можем что-нибудь сделать?

— Можем, — сказал я. — Действовать быстро.

Потому что смотреть на это дальше и ничего не предпринимать я не собирался. У меня были танкеры, суда-генераторы и весь стратегический запас интария. На войне это называется «позиция для переговоров». В мирной жизни это называется проще: заложники.

В дополнение в своём углу проснулся Сухомлинов.

Его вымпелы, которые весь бой простояли на месте с видом глубокой оперативной задумчивости, вдруг дрогнули, перестроились и наконец-то двинулись на Хромцову. Каперанг выбрал для прилива решимости безупречный момент: Агриппина Ивановна уже стянула свои семнадцать кораблей в плотный оборонительный ком, полей практически не было, и добивать её теперь можно было даже без таланта — хватило бы усердия. Усердия у Сухомлинова, внезапно вспомнившего, что он временно исполняет обязанности комдива, оказалось в избытке. Я смотрел, как его эскадра разгоняется, и думал, что у трусости есть одно скверное свойство: когда она наконец решается, то бросается не на сильного, а на раненого.

Часы в углу карты сообщали, что времени у меня нет. Зимина держалась на характере и последних кораблях, которых оставалось всё меньше. Хромцова — на выучке и упрямстве, срок годности которых тоже истекал. Через час в столичной системе не осталось бы ни императорского флота, ни предмета для торга. Действовать надо было немедленно, и вот тут возникал вопрос, с кем именно разговаривать.

Выходить на Суровцева напрямую было бессмысленно, и я знал это так же точно, как расписание собственных завтраков. Валериана Николаевича я изучил за годы знакомства великолепно: до победы он жаден той особенной жадностью, которая не торгуется. Предложи ему топливо — он посчитает, что топливо потом отберёт. Пригрози сжечь — решит, что переживёт. Он стоял в шаге от триумфа всей своей жизни, а людей в таком положении не останавливают какие-то там взорванные цистерны. Их вообще мало что останавливает, кроме прямого приказа.

Приказы Суровцеву мог отдавать ровно один человек в галактике.

— Аристарх Петрович, — сказал я. — Найди мне канал с «Агамемноном».

— С кем, Александр Иванович?..

— Линкор «Агамемнон». Флагман первого министра. Вот, он сейчас идёт к орбите столичной планеты. — указал я рукой на тактическую карту.

Действительно Птолемей Граус спешил обратно к «Новой Москве-3» с той самой минуты, как узнал, что его новоназначенный вице-адмирал вошёл в столичную систему с большим флотом: политики не любят, когда историческое событие происходит без них. Ответ с «Агамемнона» пришёл быстрее, чем я ожидал, — первый министр умел быть любопытным.

На экране он оказался в штатском сюртуке, без единой регалии: когда у тебя вся власть, знаки различия носят окружающие. За его плечом просторный мостик «Агамемнона» жил тихой, отлаженной жизнью — там никто не бегал, и это сообщало о хозяине больше любых титулов.

Разговор с Граусом не был похож ни на одну словесную дуэль из тех, что я коллекционирую. Дуэль предполагает выпады. Граус не делал выпадов — он говорил периодами, круглыми и взвешенными, как пишут законы, и каждую фразу заканчивал так, что перебить её казалось невоспитанностью. Я слышал о его риторике; слышать и попасть под неё — разные вещи.

— Контр-адмирал Васильков, — начал он. — Человек, который за сутки отобрал у меня резиденцию и некоторое количество самоуважения… — он замер и поправился, — моих командиров. Я вас слушаю. Люди, которые так дорого стоят, редко выходят на связь, чтобы просто поболтать.

— Добрый день, господин первый министр, я звоню предложить вам сделку.

— Разумеется. Проигрывающая сторона всегда предлагает сделку. Выигрывающая предлагает условия. Давайте посмотрим, что из этого у нас получится.

Я мысленно снял перед ним шляпу — в двух фразах он успел назначить меня проигравшим и назначить себя судьёй. Спорить с формулировками мастера — самоубийство, поэтому я пошёл через то, что риторикой не перебивается. Через бухгалтерию чужих потерь.

— Тогда начнём с ваших условий, — усмехнулся я. — Сутки назад вы потеряли столичную систему. Сейчас ваш вице-адмирал возвращает её вам — по цене, которую вы ещё не видели. Посмотрите на сводки внимательно, не глазами штаба, а глазами казначейства. Суровцев кладёт в этот триумф гвардейские крейсеры, каждый из которых строит двух. Весь стратегический запас интария находится у меня за кормой, и одного моего слова достаточно, чтобы он превратился в самую дорогую вспышку в истории. Интарий, как вы и сами не понаслышке знаете, нынче на вес золота. Суда-генераторы, без которых космофлот не прыгает, приложены к топливу бесплатно. Ваш адмирал получит победу, а вы — столицу без флота, без топлива и без возможности перебросить корабли, когда они вам понадобятся. Он войдёт в учебники. Вы — в отчёты о невосполнимых потерях.

Граус помолчал. Пауза у него тоже была риторическая — отмеренная, как доза лекарства.

— Вы говорите как интендант, контр-адмирал. Это комплимент: адмиралы, говорящие как интенданты, выигрывают затяжные войны. Но вы описали мне цену. Я пока не услышал о товаре.

— Товар — столица. Целая, сегодня и без единого выстрела. Император, его корабли и его приближённые покидают «Новую Москву-3» и всю столичную систему. Без боя. Мы уходим в «Сураж». Взамен — ваше слово: беспрепятственная эвакуация. Никто не стреляет нам в корму, никто не «уточняет приказ» на полпути. Вы получаете обратно свою резиденцию, гигантский запас интария, ваши суда — и власть, которая снова выглядит властью. Я получаю безопасный коридор для императора.

— Вы предлагаете мне купить то, что я через час возьму бесплатно.

— Через час вы получите развалины, господин первый министр. И заплатите за них флотом, которого у вас после этого боя не будет. Я предлагаю вам столицу к ужину — или руины. Как политик вы знаете, что власть, вернувшаяся быстро, выглядит законной. Власть, вернувшаяся на пепелище, выглядит виноватой.

Он снова помолчал. Я ждал и очень старался дышать ровно: спокойный голос — это ремесло, но под рёбрами у меня всё это время сидело холодное понимание, что на другом краю карты прямо сейчас умирает флагман Настасьи Зиминой, и каждая круглая фраза этого разговора оплачивается чьей-то жизнью. Строго говоря, я торговал тем, чего у меня не было: права обещать отъезд императора мне никто не давал. Я решил, что решу это задним числом. У войны с юриспруденцией всегда были сложные отношения.

— Знаете, что мне нравится в вашем предложении, контр-адмирал? — сказал наконец Граус. — Его честность. Вы ведь понимаете, что покупаете отсрочку. Без столицы, без верфей и без топлива ваш император обречён — не сегодня, так через месяц. Я соглашаюсь на сделку, в которой моя выгода немедленная, а ваша — отложенная и, вероятно, иллюзорная. С моей стороны это почти неприлично.

— Я предпочитаю слово «будущее», — ответил я. — Оно из той же графы, что и «отсрочка», но лучше звучит на парадах.

— Риторика, — в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на удовольствие. — Хорошо. Я принимаю ваши условия. Столица — в обмен на коридор и «Сураж». И, контр-адмирал Вы меня удивили.

Экран погас. Я перевёл дыхание, посмотрел на карту — Зимина ещё держалась — и подумал, что только что разменял столицу империи на право уйти живыми, и что из всех сделок, заключённых мной за жизнь, эта была самой крупной и самой унизительно необходимой.