— Соединяйте, — выдавил Суровцев.

Экран главного мостика мигнул и развернулся во всю ширину, явив лицо, которое Валериан Суровцев меньше всего хотел видеть в день своего триумфа. Контр-адмирал Александр Иванович Васильков расположился в командирском кресле «Афины» с непринуждённостью человека, заглянувшего к старому приятелю на чашку чая, и улыбался.

Улыбку эту Суровцев знал давно и ненавидел вдумчиво, со стажем. За годы знакомства они сходились в словесных поединках десятки раз — на приёмах, на штабных совещаниях, в кают-компаниях, и итоговый счёт был для Суровцева настолько разгромным, что однажды он дал себе слово не отвечать Василькову ни на одну реплику. Слова хватило на полторы минуты. Поэтому сегодня стратегия была другой: не играть. Говорить коротко, по существу и не подставлять под его язык открытые борта. Суровцев помнил и главную примету: чем добрее улыбается Васильков, тем дороже обойдётся разговор. Офицеры «Новороссийска» при первых звуках голоса с «Афины» дружно и старательно уткнулись в свои экраны, изображая людей, всецело поглощённых службой. Суровцев не обманывался: уши всего мостика были развёрнуты в его сторону, как антенны дальней связи, и каждая реплика этого разговора к вечеру разойдётся по кают-компаниям эскадры в трёх исполнениях, одно другого красочнее. Значит, проигрывать нельзя было даже в мелочах.

— Валериан Николаевич! — жизнерадостно начал я. — Рад видеть вас в добром здравии. У вас тут, я смотрю, оживлённо.

— Что вам нужно, контр-адмирал?

— Для начала — поблагодарить. Двенадцать судов поддержки, и ни одной царапины при передаче. Ваши люди несли охранение столь деликатно, что мы не сразу поняли, предусмотрено ли оно здесь в принципе. Отдельный комплимент организации: топливо всей армады собрано в одном месте, без прикрытия. Я бы не устроил лучше, даже если бы сам планировал вашу логистику. Собственно, иногда мне кажется, что я её и планировал.

— Вы закончили?

— Почти. Капитан Пападакис просил передать отдельную благодарность экипажам охранения. Он у нас человек эмоциональный, рвался благодарить лично, орудийными средствами, — я еле удержал. Так что считайте, что сегодня я спас несколько ваших кораблей. Запишите на мой счёт.

Гнев поднялся от груди к горлу — горячий, давно знакомый. Суровцев сосчитал про себя до трёх, разжал челюсть и напомнил себе, что человек на экране добивается именно этого.

— Оставьте комплименты при себе. — Он даже сумел изобразить лёгкую скуку. — Вы захватили лишь обоз, Александр Иванович. Поздравляю. К вечеру это не будет иметь значения: Хромцова стоит в глухой обороне и не имеет сил её покинуть, дивизия Зиминой как организованная сила закончилась двадцать минут назад. Осаду снимают не тогда, когда у армии украли телегу с овсом, а тогда, когда крепость взята. Ваша крепость почти взята.

— «Почти», — с удовольствием повторил я. — Моё любимое слово в военной истории. На нём стоит больше некрологов, чем на любом другом.

— Вы не верите, что я побеждаю?

— Отчего же. Сегодня — побеждаете. — я чуть наклонился к камере, и голос сделался почти ласковым. — А теперь посмотрите на то же самое из завтрашнего дня. Без интария и без судов-генераторов ваша эскадра не совершит ни одного подпространственного прыжка. Вы заперты в столичной системе, Валериан Николаевич. Со всеми экипажами, орденами и амбициями. Это уже не тактика и даже не стратегия — это физика. Через пару недель ваш флот превратится в самый дорогой музей военной техники в обитаемом космосе, а у музеев не бывает победителей. Только смотрители и посетители.

— И вы, разумеется, явились предложить выход.

— Явился. Условия простые, оптом и без торга. Вы немедленно прекращаете атаку — и на Хромцову, и на то, что осталось от дивизии контр-адмирала Зиминой. Отводите флот из сектора. Взамен я не уничтожаю топливо — хотя, поверьте, зарядов у меня достаточно, а времени это займёт неприлично мало. Более того: я передам вам и танкеры, и суда-генераторы. Целыми, с экипажами и документацией. Уходите заправленным, Валериан Николаевич. Щедрее предложения вам не делали за всю карьеру.

Суровцев рассмеялся — искренне, с облегчением, и это был редкий случай, когда смех в разговоре со мной принадлежал ему по праву. Смеялся он чуть дольше необходимого — отчасти для эфира, отчасти для собственного мостика, которому полагалось видеть командующего, получающего удовольствие от переговоров.

Предложение опоздало. Да, потеря стратегического запаса — катастрофа; любой интендант при слове «сжечь интарий» падает в обморок ещё до конца фразы. Но интенданты не выигрывают войн. Весы в голове Валериана Суровцева давно замерли в нужном положении. На одной чаше — цистерны и неповоротливые суда-генераторы. На другой — последние боеспособные корабли императора, уже наполовину разобранные его гвардией, а за ними, на центральной планете, дворец, в котором не останется ни флота, ни защиты, и малолетний император, которого можно взять живым. Гражданская война закончится не «когда-нибудь потом», а на этой неделе, и закончит её вице-адмирал Суровцев лично. Первый министр Граус умеет быть благодарным, а благодарность людей такого масштаба измеряется не орденами — а наместничествами и новыми званиями. Суровцев поймал себя на том, что уже мысленно репетирует доклад: сдержанный, скупой на эпитеты, с одной точно рассчитанной паузой перед словами «император задержан». Отдельным, совсем уже приятным пунктом в голове составлялся рапорт о каперанге Сухомлинове: десятки вымпелов, простоявших весь бой на месте с сосредоточенным видом, заслуживали отдельной страницы, и виновный в потере «обоза», к счастью, был назначен заранее — самим фактом своей неподвижности.

— Нет, — сказал он с настоящим, глубоким удовольствием. — Жгите, Александр Иванович. Жгите на здоровье. Топливо — расходный материал, его снова добудут и привезут. Такой победы, как сегодняшняя, у меня больше не будет, и менять её на цистерны я не стану. Хотите — оформите мой отказ рапортом и приложите к мемуарам. Глава «Как я предлагал Суровцеву капитуляцию в момент его триумфа» украсит любое издание.

Несколько секунд я молчал. А потом улыбка ушла с моего лица — не потускнела, не сменилась другой, а ушла совсем, как уходит вода из открытого шлюза. За все годы Суровцев видел меня без улыбки считанные разы, и всякий раз после этого в его собственной жизни становилось заметно хуже. Хуже по-крупному — с переводами, взысканиями и формулировками в личном деле, которые потом годами приходилось выводить, как несмываемые чернила.

— Тогда сформулирую иначе, — ровно произнёс я. — Это была не просьба. Это приказ. Прекратите огонь и немедленно отведите корабли.

Секунду вице-адмирал Суровцев честно искал в этой фразе шутку. Шутки не было. Суровцев покосился на офицеров: штурман сделал вид, что сверяет курсовые таблицы, которых перед ним не было, связист вцепился в наушник, как утопающий в спасательный круг. Помощи ждать было неоткуда — впрочем, Суровцев в ней пока и не нуждался.

— Вы переутомились, контр-адмирал. — Он покачал головой почти с сочувствием. — Бывает: частные отступления, нервы, интарий этот ваш. Напомните мне, в каком месте табели о рангах контр-адмирал мятежного флота отдаёт приказы командующему гвардейской эскадрой?

— Ни в каком, — легко согласился я. — Поэтому приказ не мой. Я его только передаю, дословно и не без удовольствия. А чтобы у вас не осталось вопросов к подлинности — я коротко кивнул кому-то за кадром, — подключаю к нашему каналу автора.

Экран дрогнул и разделился надвое.

В ту же секунду ожила тактическая карта. В сектор входили новые отметки, и опознание сыпало данными быстрее, чем Суровцев успевал их принимать. Знакомый линкор первой линии. Четыре крейсера сопровождения имперской постройки. А следом, развернувшись широким полумесяцем, — девять вымпелов чужого, непривычного рисунка: крейсеры и галеры османского космофлота, узкие корпуса, хищные обводы. Строй полумесяца Суровцев узнал раньше, чем система вывела имя командующего: адмирал-паша Керем Рейс. Османы не входили так глубоко в имперское пространство никогда. Теперь входили — спокойно, парадным ордером, как к себе домой. По мостику прокатился шёпот — короткий, тут же задавленный. Офицер опознавания дважды переспросил подтверждение сигнатур, словно надеялся, что во второй раз ответ будет другим. Суровцев машинально сложил в уме новый расклад сил в секторе и полученную сумму немедленно постарался забыть.

На второй половине экрана проступил чужой мостик — просторный, полутёмный, с золотым имперским орлом на переборке. Линкор «Агамемнон». Флагман первого министра.

Птолемей Граус сидел в кресле неподвижно, сложив руки на коленях, — не в мундире, в тёмном штатском сюртуке, словно прибыл не на войну, а на заседание бюджетной комиссии. Человек, ради одного одобрительного кивка которого Суровцев почти полгода жёг чужие и собственные корабли, смотрел на него с экрана без гнева и без интереса — так смотрят на цифру в отчёте, которую предстоит округлить. Суровцев видел первого министра вживую много раз, и каждый раз ловил себя на желании стоять ровнее; сейчас, отделённый от Грауса половиной звёздной системы и экраном, он поймал себя на том же самом и разозлился на это едва ли не сильнее, чем на всё происходящее. Заговорил он сухо, канцелярским тоном человека, привыкшего, что его резолюции не обсуждают:

— Вице-адмирал Суровцев. Контр-адмирал Васильков передал вам моё распоряжение дословно. Подтверждаю: прекратите огонь и отведите корабли.

На мостике «Новороссийска» стало слышно, как работает вентиляция. Суровцев стоял очень прямо и чувствовал, как пол под ногами остаётся на месте, а всё остальное — армада, осада, наместничество, отрепетированный доклад с паузой — медленно уходит из-под него, как палуба тонущего корабля. Мысли метались, хватаясь за спасительные версии — блеф, ретрансляция, подделка сигнала, чужая игра, и каждую из них тактический стол убивал на месте честными отметками реальных кораблей в реальном пространстве. Первый министр, ради благодарности которого стоило заканчивать эту войну, прибыл лично — чтобы не дать её закончить. Рука сама, привычным жестом, потянулась огладить поручень — и замерла на полпути: пальцы всё ещё сжимали смятую перчатку. Он медленно разжал их. Перчатка упала на палубу, и никто не наклонился её поднять…