Таран получился образцовым.

«Новороссийск» ударил форт в тыльную полусферу — туда, где у крепости не имелось ни орудия, ни брони, рассчитанной на подобное хамство, — смял антенные фермы, довернул корпус и отошёл, оставив за кормой медленно расползающееся облако огня и рваного металла. Вице-адмирал Суровцев наблюдал за агонией с флагманского мостика и испытывал чувство, которое сам определял как профессиональное удовлетворение. Любой посторонний определил бы его короче и обиднее.

— Отметить в журнале, — произнёс он, оглаживая перчаткой поручень командирского кресла. — Форт уничтожен таранным ударом флагмана. Потерь нет.

Потерь и не могло быть — в этом заключалась вся прелесть манёвра. Гуляй-город, полсотни крепостей, сцепленных магнитными тросами в единый оборонительный контур, был страшен ровно с одной стороны: с фронта. Туда, навстречу атакующим, смотрело единственное стационарное орудие каждого форта; туда была развёрнута основная броня; там стояла стена заградительного огня, о которую его эскадра едва не обожглась при сближении. Но разворачиваться вслед за противником эта конструкция, похоже, не собиралась. Контур есть контур, трос есть трос: стоило кораблям Суровцева облететь построение и зайти ему за спину, как полсотни грозных орудий превратились в полсотни памятников самим себе. Они продолжали честно целиться туда, откуда никто больше не собирался приходить.

— Всем кораблям: работать по фортам с тыльных ракурсов, — распорядился Суровцев. — Без спешки, господа. Крепости никуда не убегут. Крепости вообще никогда никуда не убегают, в этом их главный конструктивный недостаток.

Эскадра работала. Форты вспыхивали один за другим, как лампы в коридоре, который обесточивают на ночь, и Суровцев позволил себе несколько минут чистого, ничем не омрачённого торжества. План, который за глаза называли авантюрой, на глазах превращался в хрестоматию.

Валерин Николаевич любил хрестоматии. Ещё кадетом он подчёркивал в них карандашом фамилии командующих и прикидывал, сколько страниц однажды достанется ему самому. Сегодняшняя операция тянула на отдельную главу, и финал этой главы, как ему казалось, уже дописывал себя сам.

Потом начались доклады.

— Господин вице-адмирал, потерян крейсер второго дивизиона. Сосредоточенный огонь с направления «Елизаветы Первой».

— Господин вице-адмирал, ещё один. Тем же способом.

— Господин вице-адмирал

— Я слышал, — прервал доклады операторов, Суровцев.

Он развернулся к тактической карте, и торжество слезло с его лица, как позолота с дешёвого багета. Дивизия Настасьи Зиминой значилась в его расчётах сноской, примечанием мелким шрифтом: буквально несколько вымпелов, обречённых на отчаянную и героическую гибель. Так это было задумано, так это было просчитано, и Настасья Николаевна обязана была уже пятнадцать минут как красиво умереть. Вместо этого сноска её отряда ела его эскадру по кораблю за раз.

— Прекратить огонь по фортам, — голос Суровцева стал тише, и никому на мостике от этого не сделалось спокойнее. — Всем дивизионам сплотить строй. Идём на семнадцатую «линейную».

— Форты недобиты, господин адмирал, — осторожно заметил старпом.

— Недобитый форт никуда не денется. — Суровцев уже смотрел на одиннадцать зелёных отметок, стянувшихся у дуги обороны. — А вот недобитый контр-адмирал, как выяснилось, имеет свойство дорого стоить. Соедините меня с «Елизаветой Первой».

Связь дали через полминуты.

— Настасья Николаевна, — начал Суровцев тоном, каким разговаривают с талантливыми, но заигравшимися детьми. — Вы расстреливаете гвардию Российской Империи. Мне казалось, в академии вас учили другому.

— Меня учили защищать крепости Его Величества, — голос Зиминой был ровен, как линия горизонта. — А вас, судя по сегодняшнему утру, учили брать их с тыла. Любопытно, на каком курсе это преподают.

— Не паясничайте. У вас горстка кораблей, у меня — втрое больше. Отведите дивизию, и я гарантирую экипажам жизнь, а вам — трибунал вместо некролога. Погоны контр-адмирала выдали вам авансом, Зимина, но я не сторонник того, чтобы за чужие кадровые ошибки расплачивались космоматросы.

— Щедро. — В её голосе что-то шевельнулось, и это была не благодарность. — Только вы перепутали, кто здесь кому диктует условия. Это не у вас ли за спиной шесть перечёркнутых отметок на карте. Простите, ошиблась. Именно у вас.

— Вы говорите с гвардией империи!

— Гвардию делают не золочёные борта и двуглавые орлы, Суровцев. Гвардию делает то, за что она умирает. Ваши люди сегодня умирают за вашу карьеру и за первого министра Грауса. А это уже не гвардия. Это свита прихвостней.

Суровцев открыл рот для ответа и обнаружил, что отвечать нечем. Заготовленные формулы — про присягу, про приказ, про высшие интересы Империи — разом зазвучали в его голове голосом штабного адъютанта, зачитывающего чужой текст. С женщиной, которая только что разменяла шесть его крейсеров на ноль своих, следовало говорить фактами. Факты сегодня работали на неё.

На флагманском мостике «Новороссийска» стало очень тихо. Офицеры смотрели куда угодно, только не на командующего, и эта старательная слепота была красноречивее любых слов.

— Ближний бой, — сказал Суровцев, оборвав канал. — Всем вымпелам: сближение, свалка, таран. В упор она группами стрелять не сможет.

В этом он был прав, и контр-адмирал Зимина поняла это раньше, чем золотые крейсеры набрали разгон. Сосредоточенный огонь — оружие дистанции: ему нужны строй, расчёт и время, а свалка отнимает и первое, и второе, и третье.

На мостике «Елизаветы Первой» она дважды коротко стукнула ногтем по краю тактического стола — её личный метроном на все случаи катастроф — и отдала последний приказ, который ещё имел смысл:

— Дивизии сомкнуться вокруг флагмана. Огонь по готовности, цель — ближайший противник. Держаться.

Дальше начиналась не тактика. Дальше начиналась драка.

Вал гвардейских кораблей докатился и сшибся с её строем. Пространство, ещё час назад расчерченное аккуратными трассами залпов, превратилось в карусель из брони, огня и обломков: корабли таранили, промахивались, цеплялись бортами, расходились и били в упор — с дистанций, на которых промахнуться было труднее, чем попасть.

Эфир превратился в сплошной хрип:

— Семён, у тебя двое на корме! Уходи под форт, под форт уходи!

— Не могу правый борт вскрыт, маршевые в хлам

— «Каспийск», прими его на скулу, машинное не подставляй!

— Да куда ж ты, зараза золочёная

— Держать строй!

— Какой строй⁈ Тут мясорубка, а не строй!

Гвардейский крейсер на полном ходу вломился в борт концевого корабля Зиминой — тот хрустнул, переломился в районе ангарной палубы и пошёл юзом, разбрасывая спасательные капсулы. Следующий таран пришёлся вскользь: два корпуса проскрежетали друг по другу, обдирая орудийные башни, как кору с бревна. Командиры дивизии Зиминой отвечали тем же — один из «золотых», уходя от встречного залпа, напоролся на таран её линкора и осел внутрь собственного корпуса, — но размен был безнадёжным. На каждый её вымпел приходилось по два, а то и по три корабля противника, и каждый удар, который её дивизия наносила, она получала обратно двойным весом.

Одному из её вымпелов удалось то, что в учебниках деликатно называют разменом с превышением. Зажатый с двух бортов, теряя атмосферу из вскрытых отсеков, он довернул на ближайшего противника и вошёл ему точно в орудийную палубу. Оба корабля сцепились намертво и закружились единым куском искорёженного металла, огрызаясь уцелевшими башнями во все стороны сразу. Эфир на секунду захлебнулся, а затем выдал такое, что связисты обеих эскадр синхронно потянулись к регуляторам громкости.

«Елизавета» вздрогнула всем корпусом — касательный удар в кормовую четверть. Настасья Николаевна удержалась за поручень, выпрямилась и снова стукнула ногтем по столу: раз, два.

— Доклад по дивизии.

— Четыре вымпела без хода. Ещё три потеряли половину орудий. Борьба за живучесть идёт на шести уже на семи бортах.

Цифры не оставляли места ни надежде, ни даже приличному самообману. Её дивизия сделала всё, что могла, и заметно больше того, что была должна. Теперь она умирала — медленно, упрямо и в правильном порядке: сначала ход, потом орудия, потом всё остальное.

— Группе прикрытия: снимать экипажи с обездвиженных бортов, — распорядилась Зимина, и ноготь ещё раз дважды коснулся стола. — Мы дали этот бой так, что его будут разбирать на лекциях. Теперь наша задача скромнее, господа: дожить до того, чтобы было кому сидеть в той аудитории.

Суровцев слышал те же цифры, только со знаком плюс, и впервые за последний час происходящее ему снова нравилось. Свалка сделала своё дело: противник ещё огрызался, но уже не воевал. Он окинул взглядом тактическую карту, где зелёные отметки одна за другой теряли скорость, и нашёл среди них главную — «Елизавету Первую», с ободранной кормой и просевшими полями, в каких-то тридцати сотнях километров.

— Курс на флагман противника, — сказал он, оглаживая перчаткой поручень. — У нас с контр-адмиралом Зиминой остался незакрытый разговор о том, что такое гвардия.

«Новороссийск» двинулся сквозь свалку, раздвигая её, как ледокол раздвигает крошево льда. И именно в эту минуту офицер связи произнёс фразу, от которой у Валерина Николаевича заранее заныли зубы:

— Господин вице-адмирал экстренный доклад из тыловой зоны. Конвой Танкеры и суда-генераторы захвачены противником.

Пауза вышла длинной.

— Повторите.

— Все двенадцать судов. Управление перехвачено, суда удерживают позицию под чужим контролем. Захват выполнили линкор «Афина» и номерной крейсер «2525-й».

— Этого не может быть. — Суровцев произнёс это ровно, и его спокойствие было хуже крика. — Я же приказал Сухомлинову перехватить «Афину». У него тридцать вымпелов под рукой. Где они?

— Корабли капитана первого ранга Сухомлинова сектор боя не покидали, господин вице-адмирал. Все до единого стоят напротив эскадры Хромцовой. С момента вашего приказа ни один не сдвинулся с места. «Афине» и «2525-му» никто не препятствовал.

Суровцев медленно стянул перчатку и так же медленно смял её в кулаке. Картина складывалась издевательски полная: за бортом догорала лучшая половина его гвардейской «золотой» эскадры, в тылу человек с одним линкором и одним крейсером держал за горло всё топливо его армады, а тридцать вымпелов Сухомлинова простояли решающий час сражения, заворожённо любуясь на полумёртвые корабли Агриппины Хромцовой.

Сухомлинов. Каперанг, получивший дивизию после ареста Должинкова, — назначение, которое Суровцев сам считал временным и потому безопасным. Как выяснилось, безопасным оно оказалось в первую очередь для противника.

— Господин адмирал, — офицер связи теперь говорил так, как ходят по минному полю. — Входящий вызов на мостик. Внешний канал.

— Кто?

— Линкор «Афина»…