Двенадцать призов — четыре судна-генератора и восемь танкеров — это двенадцать капитанов, и каждому следовало объяснить его ближайшее будущее: быстро, доходчиво и желательно без стрельбы. Четверых я взял на себя. Остальных восьмерых отдал Пападакису и уже через минуту убедился, что распределил роли правильно.

— Танкер, третий в ордере! Да-да, ты, красавец! — гремел Айк в общем канале так, что мембраны динамиков на моём мостике жалобно похрустывали. — Я вижу твой реактор! Каждый градус разогрева вижу! Ещё пол-оборота маршевых — и я сниму тебе корму по самую надстройку! У меня главный калибр с утра скучает, а скучающий грек страшнее стреляющего!

На тактической карте отметка танкера, за секунду до этого начавшая едва заметно выползать из ордера, замерла, подумала и виновато вползла обратно.

— То-то же, — сменил Айк гнев на милость. — Стоишь, дышишь, телеметрию держишь открытой. И не зли меня: у меня плохая наследственность.

Айк Пападакис был в своей стихии. За следующие десять минут он пообещал расстрелять три танкера целиком, два капитанских мостика отдельно от танкеров, одного старпома отдельно от мостика и чью-то оранжерею в жилом отсеке — с особым, подчёркнутым цинизмом. Ни одного выстрела при этом не прозвучало, и я знал, что не прозвучит: Айк скорее позволил бы отпилить себе руку, чем сжёг гражданское судно вместе с экипажем. Однако капитанам конвоя об этом знать было неоткуда. Капитаны слышали хриплый бас, в котором клокотала неподдельная эллинская ярость, видели за этим басом лёгкий крейсер с «расчехлёнными» орудиями — и верили сразу, целиком и всерьёз.

Особенно Айку удался разговор со старпомом одного из «китов», рискнувшим заикнуться о конвенциях о защите гражданских судов. Айк выслушал его молча — целых пять секунд, что по меркам Пападакиса равнялось часу глубокой медитации, после чего с чувством сообщил, что конвенции он глубоко уважает, чтит и держит в рубке на почётной полке. Рядом с ними, добавил он, находится пульт управления его орудийными батареями, и к чем потянется его рука, зависит исключительно от поведения собеседника. Старпом больше в эфире не появлялся.

— Как говорил мой дед, — Айк переключился на закрытый канал, и голос его мгновенно опустился до нормального, почти домашнего, — хороший крик экономит плазму. Дед, правда, кричал на деметрийских коз, но принцип универсальный.

— На коз, значит.

— Деметрийский козы, Александр Иванович, — самые недисциплинированные существа во Вселенной. Сразу после капитанов торгового флота. Возвращаюсь к работе.

И общий канал снова наполнился громом.

Я тем временем занимался скучной половиной дела. Все трофейные суда оставались под управлением собственных экипажей: высаживать призовые партии мне было некем и незачем, поэтому каждый капитан получил короткую инструкцию — держать позицию, держать телеметрию открытой и не проявлять инициативы. Инициатива, как я объяснил, единственный товар, за который сегодня расплачиваются на месте.

Капитан головного судна-генератора вышел на связь последним. Немолодой, грузный, с лицом человека, которого жизнь повозила по всем торговым трассам сектора. Прежде чем заговорить, он снял фуражку и медленно вытер платком совершенно сухой лоб.

— Господин контр-адмирал, экипажи у нас гражданские, — произнёс он наконец. — Контракт на перевозку, а не на войну. Сопротивления не будет.

— Не сомневаюсь. Взамен мне нужна сущая мелочь: грузовые декларации и честные ответы.

Ответы того стоили. Телеметрия трюмов легла на мой экран аккуратными столбцами, и столбцы рассказали больше, чем рассказал бы любой пленный штабной офицер. Шесть танкеров были полны под пробки — интария в них плескалось столько, что хватило бы прогнать целый флот через половину национального сектора Империи. Два оставшихся шли полупустыми: их содержимое армада Суровцева уже выпила, прыгая сюда через две звёздные системы сразу.

А дальше начались подробности, ради которых я и затевал этот разговор.

— Откуда топливо, капитан? Имперские склады в «Сураже» стоят пустыми не первый день.

Капитан помялся ровно две секунды.

— Сами, наверное, уже знаете… с фортов, господин контр-адмирал. Перекачивали прямо на месте с бака каждой крепости. Приказ командующего: форты осушили до технического минимума.

Вот оно. Я откинулся в кресле и почувствовал, как между лопаток медленно распускается узел, о существовании которого я до этой секунды не подозревал. Значит, я оказался прав. Суровцев добыл топливо для своего броска единственным доступным способом — слил его с крепостей Константинова Вала, оставив их с сухими баками. Решение красивое, смелое и совершенно самоубийственное, если кто-нибудь посторонний доберётся до этого топлива раньше, чем оно вернётся в его корабли. Посторонний, к слову, уже добрался и даже успел оформить приз.

Я прикинул расклад ещё раз, теперь уже цифрами. Без этих танкеров у армады Суровцева оставалось интария на манёвры внутри системы — и ни на один подпространственный прыжок. Ни обратно, ни за подкреплением, ни вдогонку за нами. Восемь танкеров и четыре «кита» превращали его грозную армаду в самый большой в секторе неподвижный гарнизон. Воевать можно числом, умением, отчаянием — но ещё никто не научился воевать без горючего.

— Что ещё осталось в «Сураже»?

— Девять вымпелов, господин контр-адмирал. На ремонте у центральной планеты, возле доков.

Девять кораблей в доках Суража-4 — это не резерв, это очередь в лазарет. Я поблагодарил капитана с искренностью, которая напугала его сильнее всех угроз Пападакиса, и закрыл канал.

Теперь к тактической карте. За двадцать минут, прошедшие с момента, когда «Афина» и «2525-й» покинули ордер Хромцовой и оседлали конвой, сектор успел перемениться, и я неторопливо, с удовольствием просмотрел его заново.

Агриппина Ивановна доиграла свою партию до конца и вышла из-за стола. Её гордые подранки, так и не сделав по дивизии Сухомлинова ни единого выстрела, вернулись на прежние координаты и сжались там до предела — корабль к кораблю, борт к борту, настолько плотно, что отметки на карте сливались в одно зелёное пятно. Мгновение назад она изображала нападение, не имея сил напасть; теперь готовилась к обороне и делала это уже без всякого театра. Дышащая на ладан эскадра, вставшая в глухую защиту, выглядит жалкой ровно до той минуты, пока не вспомнишь, что эта эскадра только что парализовала втрое превосходящие силы, не потратив ни единого заряда.

А на противоположном краю карты, у фортов, шла война без ультиматумов и спектаклей — настоящая, с огнём и разменом.

На мостике «Елизаветы Первой» уже полчаса никто не садился. Контр-адмирал Зимина стояла у тактического стола, и со стороны могло показаться, что золотые крейсеры Суровцева она разглядывает с чисто академическим интересом. Выдавали её только руки: маленькая ладонь лежала на поручне стола, и костяшки на ней давно побелели.

«Золотые» шли красиво — этого у гвардии Суровцева не отнять. Пятьдесят фортов обороняющихся встретили их стационарными орудиями с самого начала сближения, и защитные поля крейсеров таяли на глазах: семьдесят процентов, пятьдесят, тридцать. Любой осторожный командующий давно отвернул бы. Суровцев не отворачивал — он тратил мощности полей, как тратят деньги в последний день отпуска, и с каждой минутой становилось очевиднее, что размен у него просчитан заранее.

На рубеже в тысячу километров выяснилось, чем именно он собирался платить.

Крейсеры дали залп гиперракетами — слитно, всей линией, одним движением. Целили не в орудийные палубы. Целили в трансляторы защитных полей, и залпы ложились чисто: по всей дуге обороны трансляторы выгорали один за другим, оставляя форты голыми. Вместе с фортами без прикрытия осталась и дивизия Зиминой, до этой минуты стоявшая под их общим зонтиком. Собственных полей Суровцеву хватило ровно на то, чтобы преодолеть простреливаемую дистанцию: к рубежу его корабли вышли почти обнажёнными, но вышли.

Ещё перед навалом Суровцева на этот случай у Настасьи Николаевны был заготовлен приказ: сближение и таранная атака. Приказ стоял в боевом планшете первым в списке, и все десять командиров её дивизии знали его наизусть. Таран — оружие обречённых, и готовила его Зимина без иллюзий. Но теперь на тактическом столе горели совсем другие цифры. Поля противника: три процента. Два. Ноль.

Зимина медленно разжала пальцы, сняла ладонь с поручня и выпрямилась.

— Таран отменяю, — голос у неё был негромкий, почти домашний; от такого голоса на мостиках вытягиваются лучше, чем от командирского рыка. — У противника нет полей. Таранить корабль, который можно расстрелять, — расточительство. Дивизии разделиться на две ударные группы согласно боевому расписанию. Каждая группа сосредотачивает огонь на одной цели. На одной, господа. К следующей переходим после уничтожения предыдущей. Начали.

Одиннадцать её вымпелов перестроились в две группы, и дальше пошла не битва — пошёл конвейер. Пять-шесть кораблей, бьющих в одну точку, первым же слитным залпом обнуляли остатки поля выбранного крейсера; следующие две-три минуты сосредоточенного огня превращали корабль без защиты в то, во что корабль без защиты превращается всегда. Первый «золотой» крейсер лопнул по шву реакторного отсека и разошёлся веером обломков. Второй потерял ход вместе с управлением и вывалился из строя слепой, глухой глыбой. Третий продержался дольше всех — почти четыре минуты — и погас. Четвёртый и пятый попытались выйти из-под сосредоточенного огня разворотом — и подставили под залпы корму, самое нежное место любого боевого корабля. Шестой просто перестал отвечать на запросы собственного флагмана.

Суровцев отвечал, и отвечал зло: его крейсеры били по фортам, по «Елизавете», по всему, что попадало в прицелы. Но огонь, размазанный по полусотне целей, проигрывал огню, собранному в кулак, — проигрывал сухо, неумолимо, каждую минуту. К исходу первого получаса ближнего боя шесть вымпелов его прославленной гвардейской эскадры были уничтожены или выведены из строя.

За этой методичной, машинной работой я и наблюдал со своего мостика — стоя с захваченным конвоем танкеров на безопасном расстоянии. Тактическая карта бесстрастно перечёркивала и гасила отметки золотых крейсеров одну за другой, и в каждом перечёркивании читался один и тот же почерк: ни лишнего манёвра, ни лишнего залпа, ни грамма азарта.

— Умница, Настасья Николаевна, — сказал я вслух, не сдержав улыбки, и Жила за моей спиной тактично притворился глухим.

Похоже, я окончательно и безнадёжно без ума от этой миниатюрной брюнетки.