Завесу мы сняли в шестнадцать десять по местному времени, на дистанции прямого выстрела.

Для вахтенных на кораблях противника это выглядело так: только что сканеры показывали скучную, сто раз проверенную пустоту — и вдруг из этой пустоты соткался флот. Сорок боевых кораблей: побитых, обожжённых, залатанных, но в боевом построении, с ходовыми огнями и наведёнными орудиями. Внезапное появление флота из ниоткуда плохо действует на нервы даже честным людям. На людей, у которых трюмы набиты чужим столовым серебром, оно действует не в пример сильнее.

Девятью крейсерами на орбите командовал каперанг по фамилии Длинный. Я не шучу: в реестрах имперского космофлота он значился именно так. Судьба, выдавая ему фамилию, видимо, сочла, что пошутила достаточно, и на этом с чувством юмора закончила.

Связь с «Афиной» он принял через четыре минуты. Долгие это были минуты, надо полагать: попробуйте провести их между тактическим экраном, на котором сорок внезапных вражеских целей, и осознанием, что вверенную тебе эскадру ты самовольно превратил в пиратскую вольницу.

Пока каперанг собирался с духом, орбита жила своей жизнью, и жизнь эта стремительно меняла характер. Челноки, шедшие с планеты вверх, зависали на полпути, как воры, застигнутые на заборе лучом фонаря. Верфь погасила половину рабочих огней — жест бессмысленный и оттого особенно человеческий. А два крейсера из девяти начали неуверенно разворачиваться к нам носом, потом передумали и развернулись обратно: их капитаны, если верить перехвату переговоров, ещё с утра разошлись по трюмам делить добычу.

— Говорит Иван Константинович Романов, ваш император, — голос восьмилетнего мальчика шёл на девять кораблей сразу, и на девяти кораблях его слушали очень внимательно. — Каперанг, назовите себя.

— Каперанг Длинный, ваше… ваше величество. Командующий отрядом кораблей, проходящих ремонт на верфи… — Он запнулся: в этот самый момент за его спиной кто-то торопливо выносил из кадра золочёный канделябр. — Мы полагали… нам сообщали, что ваш флот… далеко.

— Ближе, чем вам сообщали, — ответил Иван. — Приказываю. Первое: все незаконные действия на поверхности планеты прекратить немедленно. Второе: всем экипажам и штурмовым командам вернуться на корабли в течение часа. Третье: эскадре оставаться на орбите и ждать моих дальнейших распоряжений. Подтвердите получение.

Вопросов у Длинного было, полагаю, штук триста — начиная с «как⁈» и заканчивая «что мне за это будет?». Вслух он выдавил одно слово:

— Слушаюсь.

Экран погас. Иван ещё секунду смотрел на то место, где только что было лицо каперанга.

— Он очень испуган, — сказал император с тем лёгким недоумением, с каким человек впервые обнаруживает, что боятся — его.

— Испуган, — согласился я. — Вопрос в том, надолго ли.

Забегая вперёд: на двадцать шесть минут.

С «Паллады», к слову, запрос пришёл раньше, чем погас экран: вице-адмирал Хромцова предлагала выдвинуть свои корабли ближе — «для сопровождения процесса». Формулировка была безупречной; за ней отчётливо читалось желание сопроводить процесс прямо в открытый космос. Иван ответил одним словом: «Ждать». Следом тем же пакетом пришёл запрос от Зиминой. Ответ ей достался тот же самый, только без точки…

Корабль номер двести сорок два — флагман Длинного принадлежал к «золотым» крейсерам — гвардейской эскадре охранения Суровцева, у которой даже переборки мостика отделаны золочёным кантом. За минувшую неделю к штатной позолоте добавилась внештатная: кресло вахтенного застилал гобелен из чьей-то парадной гостиной, а на штурманском столе поверх карт стоял ларец, в котором явно никогда не хранили циркули.

О самом Длинном стоит сказать два слова — больше он, честно говоря, не заслуживает. До мятежа он командовал этим же крейсером, слыл аккуратным службистом и за семнадцать лет не заработал ни одного взыскания: карьера офицера, который никогда ничего не решал сам, а лишь угадывал, чего захочет начальство. Суровцев, уходя к столице, оставил ему девять кораблей и ни одной инструкции. Для людей этой породы отсутствие начальства страшнее любого противника: приходится срочно быть кем-то, а не из чего.

Первые десять минут Длинный работал образцово — жаль, не по назначению. Приказы сыпались один за другим: всем командам немедленно наверх; челнокам стартовать, не дожидаясь полной загрузки; всё, что взято, прятать по нижним трюмам; что не спрятать — за борт; журналы высадок переписать; списки заложников уничтожить. Паникующий юридически грамотный человек опаснее безграмотного: он точно знает, что именно уничтожать в первую очередь.

На семнадцатой минуте, по хронометражу журнала, на личный терминал каперанга пришло сообщение. Без подписи. Без обратного адреса. «Отправитель канала остался неустановленным» — формулировка дознавателей, в которой отчётливо слышится пожатие плеч.

Это был полный текст договора, подписанного несколькими часами ранее в «Новой Москве» первым министром и императором. И среди пунктов его — не первым, но и не десятым значилось: стороны не препятствуют уходу кораблей, проходящих ремонт на орбитальной верфи системы «Сураж».

Длинный прочёл текст дважды. После второго раза «господин каперанг улыбнулся. Нехорошо улыбнулся. Так улыбаются, когда пришла карта».

Кто отправил этот документ на двести сорок второй, никто не знал. Список тех, кто держал полный текст договора в руках спустя считаные часы после подписания, короток, и каждое имя в этом списке не нравится мне по-своему.

В шестнадцать сорок Длинный вышел в эфир эскадры и отдал новые распоряжения, дословно зафиксированные журналом: «Отставить сброс грузов. Отставить спешку. Командам возвращаться в штатном порядке. Что не успели взять — берите: два раза за одним и тем же не летают. Мы уходим по договору, и его так называемое величество лично проследит, чтобы нам никто не мешал».

Последнюю фразу он произнёс с удовольствием. Вахтенный офицер охарактеризовал это удовольствие словом «непередаваемое».

Следующие полтора часа челноки и шаттлы шли с планеты вверх сплошной цепочкой, как ковши грузового конвейера. Мы видели каждый. Мы вели каждый оптикой, дальномерами и бессильной злостью экипажей.

Палубы двести сорок второго напоминали запасник музея после землетрясения. Картины в золочёных рамах стояли вдоль орудийных казематов в три ряда, лицом к переборке, как наказанные. Столовое серебро не считали — его ссыпали в мешки из-под штурмового снаряжения и взвешивали: так удобнее делить на паи. Делили по старой каперской арифметике — рядовому пай, сержанту или мичману два, офицеру пять, — и арифметика эта работала без сбоев, потому что на девяти кораблях не осталось ни одного человека, который бы в неё не верил.

В офицерской кают-компании шла игра. Банк стоял на фамильной диадеме рода, чьё имя носил один из догорающих внизу городов. Диадему двигали по столу стволом штатного пистолета — руки были заняты картами и бокалами. Пили дворцовое, столетней выдержки, из горлышка, стирая пыль веков рукавом форменки.

В трюме номер три лежала бронзовая статуя основателя столичного полиса — целиком, со снятой для удобства погрузки головой. Голова нашлась позже в каюте боцмана: он приспособил её под подставку для сапог.

На соседнем крейсере, двести сороковом, в десантный ангар затащили белый концертный рояль из дворцовой филармонии. Играть на нём не умел никто. По клавишам постучали прикладом — без злобы, деловито: проверяли, не спрятано ли что внутри. Рядом у аппарели штабелем лежали ковры, скатанные прямо с осколками ваз, и чья-то коллекция старинного оружия, которой предстояло перестать быть коллекцией и снова стать оружием.

Штурмовики, вернувшиеся с последними челноками, были уже не солдатами. Записи внутренних камер показывают толпу, которую больше никто не строил: кто-то тащил на плечах люстру, надев её на себя, как хомут; кто-то салютовал в потолок ангара из табельного оружия; кого-то вносили — упившегося запасами дворцовых погребов до состояния груза. Офицеры не наводили порядок. Офицеры следили, чтобы паи не пересекались. Дисциплина на эскадре не умерла — она перешла на сторону добычи.

В спортивном зале крейсера, переоборудованном под «пассажирский отсек» — так это значилось в судовой роли, сидели семьдесят три человека: банкир с семьёй, окружной судья, текстильный промышленник, три семьи родовой аристократии Суража. Против каждой фамилии в аккуратной ведомости стояла сумма предполагаемого выкупа. Ведомость велась в трёх экземплярах. Пираты бывают неграмотными; бухгалтерия — никогда.

Дочь окружного судьи, лет девяти, спросила у конвойного, когда их отпустят домой. Конвойный ответил честно: «Когда за тебя заплатят». Девочка кивнула и больше вопросов не задавала. Правила она усвоила быстрее взрослых.

И были ещё те, кого не вносили ни в одну ведомость. Молодых женщин с планеты — тех, кого штурмовые команды отбирали по одному-единственному признаку, держали отдельно от заложников, и выкупа за них никто просить не собирался. Здесь я не подберу иронии. Её здесь нет…

Аристарх Петрович Жила выходил на связь каждые десять минут, и каждый раз разговор был одинаковым.

— Командир, дай добро. Четыре сотни добровольцев. Возьмём их на земле, пока грузятся, — флот не понадобится.

— Нельзя, Аристарх Петрович.

— Командир…

— Нельзя.

Слово «нельзя» я к концу этих полутора часов знал так, как не знал ни одной молитвы.

Внизу, по докладам Жилы, добровольцы уже стояли у десантных модулей и молча смотрели на видео, как грузятся челноки. Про договор они тоже всё понимали. Легче от этого понимания не становилось никому.

Иван стоял у тактической карты и смотрел, как ползут вверх светлячки челноков. Он не задавал вопросов — ни мне, ни кому-либо ещё. Договор, спасший его флот, его людей и его самого, работал теперь второй своей стороной, и вторая сторона выглядела вот так…

А в иллюминатор одного из последних челноков смотрела девушка лет семнадцати. Внизу догорал её город. Вверху росла серая туша крейсера с золочёным кантом. А между ними, близко, рукой подать, висели огни императорского флота, пришедшие её защищать…