Жила вышел на связь без предисловий.

— Командир, сводки планетарной администрации. Свежие, двадцать минут как. Зачитываю выборочно: северное предместье столицы — три новых очага, горят усадьбы. Хранилище окружного банка — вскрыто, охрана перебита. Летняя резиденция губернатора — идёт погрузка, выносят всё, что только можно.

— Когда вскрыли хранилище?

— Час десять назад.

Я посмотрел на таймер и без всякого удовольствия произвёл вычитание. Приказ императора ушёл на девять кораблей в шестнадцать четырнадцать и был подтверждён в шестнадцать пятнадцать. Хранилище вскрывали люди, которые к тому моменту уже почти два часа обязаны были сидеть по кубрикам.

— Продолжайте, Аристарх Петрович. Фиксируйте всё.

Я обернулся. Иван стоял у тактической карты, и по его лицу было видно: он слышал каждое слово.

Здесь придётся сделать отступление о том, как выглядит гнев восьмилетнего императора, потому что ничего похожего я прежде не видел, хотя разгневанное начальство наблюдал за карьеру в широком ассортименте. Взрослые в гневе становятся громче. Этот ребёнок становился тише. Он не покраснел, не сжал кулаки, не топнул ногой — он выпрямился и замер, и температура на мостике, если верить моим ощущениям, упала градуса на три. Вахта, народ ко всему привычный, начала вспоминать о неотложных делах у дальних постов.

— Александр Иванович, — сказал он ровно. — Мой приказ был получен?

— Получен и подтверждён, ваше величество.

— Он мог быть понят неправильно?

— Никак нет.

— Тогда приказываю…

— Ваше величество. — Я позволил себе перебить государя. — Прежде чем приказ прозвучит, разрешите доложить о своих соображениях. Прозвучавший приказ отменять труднее.

Он смотрел на меня секунд пять.

— Говорите. Но сначала я объясню, что я собирался приказать и почему. Чтобы ваши соображения были по существу.

— Слушаю, ваше величество.

— Я собирался приказать взять эскадру каперанга Длинного на прицел, остановить погрузку и арестовать всех, кто нарушил приказ. — Он говорил размеренно, как диктуют писарю. — И я хочу, чтобы вы правильно поняли причину, Александр Иванович. Причина не в том, что они грабят и убивают. Грабить и убивать они начали до моего приказа; это преступление, и за него они ответят перед судом. Причина в том, что я отдал приказ, они его подтвердили — и не выполнили. Слово государя — закон. Если слово государя можно один раз не выполнить и ничего за это не получить, у меня больше нет имени. А у меня, Александр Иванович, после «Новой Москвы» кроме имени мало что осталось.

Вот тут меня качнуло — надеюсь, только внутренне.

Я ждал чего угодно. Даже детских слёз, спрятанных за командным голосом. Мести за сожжённые города — это было бы понятно и почти правильно. Я приготовился мягко удерживать мальчика, который рвётся покарать злодеев за то, что злодеи жгут его подданных.

Мальчик не рвался карать за подданных. Подданные в его формуле не значились вовсе. Он собирался карать за непослушание — спокойно, юридически чисто и с полным сознанием своей правоты. Передо мной стоял не ребёнок, обиженный на плохих людей. Передо мной стоял государь, которому сломали инструмент, и он намеревался инструмент починить. Ничего личного — только порядок.

Вслух я этого, разумеется, не сказал. Во-первых, перебивать государя дважды невежливо. Во-вторых, я не был уверен, что хочу услышать ответ.

— Продолжайте, Александр Иванович.

— Первое: договор. — Я вывел на тактический стол текст, который к тому вечеру знал лучше устава. — Пункт о беспрепятственном уходе кораблей с верфи сформулирован без оговорок. Мы можем считать это издевательством — я считаю. Но арест эскадры этого… капитана Длинного станет нарушением договора с нашей стороны. И как только об этом узнает Граус — а узнает он быстро, у него отменная связь, у него будут официально развязаны руки. Первый министр получит право ударить и назвать это ответом.

— Он и так ударит.

— Ударит, ваше величество. Весь вопрос — когда. Это второе соображение. — Я сменил картинку: схема ордера, сорок отметок, больше половины из них парные, соединённые пунктиром буксирных концов. — Наш флот. Боеспособных вымпелов — двадцать два, если считать боеспособным всё, что стреляет хотя бы одним бортом. Еще несколько десятков вымпелов идут на тросах. Погреба пусты на две трети, экипажи не спят вторые сутки. Нам нужно время на доки и на ремонт. Каждая неделя мира, даже такого гнилого, работает на нас.

— Форты, — сказал Иван. — «Константинов Вал». У нас тысяча фортов. Разве система не защищена?

— Защищена, ваше величество. На бумаге. — Третья картинка: система целиком и по дальним её рубежам — пунктирное ожерелье укреплений. — Форты стоят на внешних границах, в сутках хода от центральной планеты. Реакторы у большинства заглушены и законсервированы, топлива нет. Форт без топлива — очень дорогой астероид. Их нужно расконсервировать, заправить и отбуксировать сюда, к планете, — тогда «Сураж» станет крепостью. На это нужны танкеры, интарий и время. Снова время. Если мы начнём войну сегодня, арестом девяти крейсеров, — мы начнём её без флота и без фортов.

Иван молчал. Я смотрел, как уходит с его лица гнев, и отметил, что уходит он не по-детски. У детей гнев гаснет сразу, как выключенный свет. У этого — отступал строем, огрызаясь, сдавая позицию за позицией расчёту.

— Мой приказ останется невыполненным, — сказал он наконец. — И все это видели.

— Никак нет. Он останется невыполненным сегодня. Закон не обязан исполняться немедленно — он обязан исполняться неотвратимо. Дознание идёт с шестнадцати часов: бортовые журналы, записи камер, ведомости, показания. Каждое имя ляжет в список, каждая строка — с доказательствами. Суд состоится, когда у закона появится флот.

— Когда у закона появится флот, — повторил он, пробуя формулу на вкус, — хорошо сказано.

— Благодарю, ваше величество.

— Приказ отменяю. Дознание продолжать. Вести список.

Он отвернулся к обзорному экрану, и я понял: аудиенция окончена, война отложена. С восьмилетними государями, как выясняется, можно работать. Нужно только не путать их с детьми.

Створки лифта разошлись, и на мостик, распугав вахтенных, вошёл Яков Гревс — в кителе, наброшенном поверх медицинской пижамы, с лицом человека, который сбежал из-под стражи и гордится этим.

— Ваше величество. — Бас был такой, что на дальнем посту связи кто-то уронил планшет. — Прошу вернуть меня в строй. Медицина утверждает, что мне противопоказано волноваться. Я объяснил эскулапам, что лежать в медблоке, когда наверху такое, втрое волнительнее. Медицина задумалась, я воспользовался паузой.

Иван впервые почти улыбнулся. И вернул Гревса в строй, выторговав честное слово являться на перевязки

Таисия Константиновна снова появилась на борту «Афины».

О том, что челнок с «Паллады» запросил стыковку, мне доложили за четверть часа, и я успел удивиться: что княжна-регент делала на крейсере Хромцовой, когда её брат и её флагман были здесь? Удивился — и отложил удивление в долгий ящик, потому что коротких у меня к тому времени не осталось.

Вошла она по всей форме, и форма сидела на ней безупречно: ни следа той спешки, с которой мы покидали «Новую Москву». Когда человек после такого перехода выглядит так, это означает, что у него было время подготовиться — и был повод.

— Ваше величество. — Поклон брату, выверенный до градуса. Потом, тоном на октаву теплее: — Иван. На тебя страшно смотреть.

Император посмотрел на собственную одежду.

— Некогда было, — сказал государь.

— Теперь есть. Идём, я распорядилась приготовить твою каюту. Государь с помятыми манжетами производит впечатление, — Тася выдержала точную паузу, — но не то, которое нам сейчас нужно.

Иван оглянулся на меня.

— Я как всегда здесь, ваше величество, — сказал я.

Он кивнул и пошёл к лифту — восьмилетний мальчик, только что отменивший собственный приказ и узнавший о себе что-то новое. У створок обернулся:

— Список, Александр Иванович.

— Ведётся, ваше величество.

Таисия Константиновна задержалась на полшага. Взгляд, которым она меня смерила, я потом вспоминал не раз — и каждый раз находил в нём новое. Тогда я прочёл в нём простое и заслуженное: «Я всё ещё на вас сержусь, Васильков, и не надейтесь, что это скоро пройдёт». За Сураж, который я не удержал. За победу, которой я всех лишил. За упрямство, которое она однажды назвала моей лучшей и худшей чертой одновременно.

Истинную причину, по которой императора уводили с мостика именно сейчас и именно она, я в этом взгляде не прочёл. В своё оправдание могу сказать, что её не прочёл бы никто. Хотя нет — не могу. Обязан был прочесть. За это мне и платят жалованье.

Створки сошлись, и мостик опустел — настолько, насколько вообще пустеет мостик флагмана: осталась вахта, остался Жила, операторы и я.

Я сел в командирское кресло и занялся арифметикой.

Верфь «Суража» — исправная, современная, только что доказавшая, что умеет держать в доках девять крейсеров разом. Докам всё равно, чьи борта латать; доки спрашивают, кто платит и кто в очереди. Очередь предстояло составить мне: сначала шесть самых изуродованных корпусов с тросов, затем всё, что стреляет одним бортом, затем остальное. По самым наглым прикидкам — неделя до того, как флот перестанет быть процессией, и две до того, как он снова станет флотом.

Дальше форты. Топливо, которое нужно и кораблям и фортам. Буксировка к планете. На все нужно время.

А где-то там, в дымящейся «Новой Москве», уже восстанавливали кольца обороны, а в Тульском промышленном поясе адмирал Усташи собирал для первого министра новые корабли. Гонка началась в ту секунду, когда «высохли чернила» на договоре, и стартовали мы в ней вторыми.

Задача, если счистить с неё штабную шелуху, сводилась к простому. У меня была тысяча фортов, у которых не было топлива, и одна планета, у которой не было времени.