Вопрос Агриппины Ивановны повис в кают-компании, как брошенная перчатка: поднять — война, не поднять — позор. Желающих сделать первое движение не нашлось, поэтому его сделал я — в основном потому, что перчатка была адресована мне.

— По договору мы обязались не препятствовать уходу кораблей, стоящих в ремонте, — сказал я. — О бомбардировках и грабеже в договоре нет ни строчки. Юридически эти девять крейсеров никуда не уходят: они стоят на орбите и совершают уголовные преступления. Это разные виды деятельности, Агриппина Ивановна.

— Утешительно, — отозвалась Хромцова. — Стало быть, ответят они не за нарушение договора, а по совокупности заслуг.

— Пока никто ни за что не отвечает, — вставила Таисия Константиновна.

Все повернулись к императору. Император смотрел на тактическую карту, где догорали города, половина которых носила имена его предков.

— Сначала — планета, — произнёс он. — Жители Суража-4 присягнули мне и заплатили за это. Я не стану обсуждать поход на столицу, пока у меня за спиной добивают тех, кто поверил мне раньше всех.

Возразить восьмилетнему мальчику, когда он говорит такими фразами, не решилась даже Хромцова. Точнее отложила возражение, как откладывают козырь: не насовсем, а до нужного времени.

— Ваше величество, — она всё же подалась вперёд, — планета рядом с нами — это конечно хорошо, но это дело пяти минут. Главное сейчас по-прежнему столица, и время работает против нас. Граус не станет сидеть сложа руки: он восстановит планетарные кольца обороны, дождётся топлива, залатает форты «Константинова Вала». Прибавьте сюда вице-адмирала Усташи, который ушёл в Тульский Промышленный Пояс набирать корабли с тамошних верфей и скоро вернётся не с пустыми руками. Каждые сутки промедления — наш подарок первому министру. А он не из тех, кто забывает поблагодарить.

— Всё верно, — неожиданно легко согласился Иван. — Поэтому с Суражем-4 мы разберёмся за эти самые, как вы сказали, пять минут, а вопрос столицы обсудим, когда над Суражем перестанут стрелять. Александр Иванович, что нужно, чтобы подойти к планете незамеченными?

— РЭБ-зонды, — ответил я. — Выпускаем завесу, гасим сигнатуры каравана и идём в «тумане войны» на маршевой тяге. Экипажи у верфи заняты погрузкой чужого добра, и вахтенную службу они сейчас несут примерно с тем же рвением, с каким соблюдают устав. Узнают о нас, когда дистанция не оставит им ни одного приличного варианта. Два часа хода.

— Действуйте, — приказал император.

Совет разлетелся по кораблям. Гревса — под протесты его баса, от которых дребезжала посуда, конвоировали обратно в медблок. Борисевич отправился составлять опись того, что мародёры обязаны будут вернуть его бывшей губернии, и опись эта, судя по выражению его лица, обещала быть длинной. Гинце молча отбыл на своё корпоративное судно, так и не произнеся за весь совет ни слова.

А Хромцова на секунду задержалась у двери и обвела кают-компанию взглядом — цепким, как бы прицеливающимся. Так смотрят не на людей, а на ресурсы. Я перехватил этот взгляд, отметил его и не придал значения: у меня перед глазами были горящая планета, девять чужих крейсеров и туман войны, который ещё предстояло сгустить.

Через двадцать минут «Афина» коротко вздрогнула: пусковые установки отправили в темноту первую партию РЭБ-зондов. Вокруг каравана начала расти невидимая сфера, глушившая наши сигнатуры и подсовывавшая чужим сканерам аккуратную, ухоженную пустоту. Почти под двести израненных боевых кораблей и гражданских судов перестали существовать для всех, кроме самих себя, и двинулись к Суражу. Планета не знала, что помощь уже идёт. Девять крейсеров на её орбите не знали, что идёт расплата.

Позже выяснилось, что туманов войны над караваном в тот день стояло два. Во втором не работал ни один зонд — только чайный сервиз Агриппины Ивановны.

О том, что происходило следующие два часа на борту «Паллады», я узнал много позже — по частям и из трёх источников, каждый из которых уверял, что двое остальных всё переврали. Восстанавливаю, как умею; за точность оттенков ехидства не ручаюсь, за всё остальное — вполне.

Приглашение выглядело невинно, как выглядят все по-настоящему опасные вещи: командующая пятой «ударной» дивизией звала адмирала Зимину и великую княжну на чай. Отказаться было можно — теоретически. Практически отказ от чая у Хромцовой располагался где-то между служебным упущением и объявлением войны, поэтому оба шаттла прибыли к «Палладе» с точностью, которой позавидовали бы её собственные артиллеристы.

Чай, по единодушным показаниям очевидцев, был настоящий — листовой, из личных запасов командующей. Это настораживало само по себе: личные запасы Агриппина Ивановна тратила исключительно на тех, кому назавтра предстояло что-нибудь героическое.

— Я позвала вас не чаёвничать, — сообщила хозяйка, разливая тем не менее по второй чашке. — Я позвала вас, потому что нас троих объединяет одно обстоятельство. Зовут это обстоятельство Александр Иванович Васильков.

— Обстоятельство, — повторила Зимина, пробуя слово на вкус, как дегустатор — сомнительное вино. — Точное определение. Обстоятельства бывают смягчающие и отягчающие. Это — отягчающее.

— И неустранимое, что хуже, — кивнула Хромцова. — Давайте по списку. Сураж он в своё время потерял — при всех своих хвалёных манёврах. Теперь вот сговорился с Граусом за нашими спинами, когда обе наши эскадры стояли в готовности и ждали одного-единственного приказа, чтобы покончить с Суровцевым. Победу, которая лежала у нас в руках, он обменял на подписи и три танкера. Итог известен: Суровцев ушёл целым, столица осталась за первым министром, а его величество император правит государством из кают-компании линкора.

— Вы пропустили Сураж-4, — негромко добавила Настасья Николаевна. — Города, которые сейчас горят, — тоже строка из этого счёта. Пока господин контр-адмирал торговался о фортах, шакалы из флота Суровцева расплачиваются с планетой за её верность императору.

Справедливости ради — а её в тот вечер на «Палладе» никто не заказывал, ставить мне в вину бомбардировку, случившуюся до всяких переговоров, было смело. Но у гнева своя хронология, и сверять её с судовым журналом он не обязан.

Таисия Константиновна в разговор не вступала. Она сидела чуть в стороне, держа чашку обеими руками, так греют пальцы на морозе, и молчание её было того сорта, что красноречивее любых реплик: она не возразила ни на один пункт. Ни на первый, ни на последний.

— А вы что скажете, ваше высочество? — спросила Хромцова, у которой в разговорах не бывало случайных пауз.

— Скажу, что вы обе злитесь на него за дело, — ровно ответила Тася. — А я — за всё остальное. Мой список длиннее ваших двух вместе взятых, и зачитывать его вслух я не собираюсь.

Зимина и Тася коротко переглянулись поверх чашек и торопливо разошлись взглядами, как расходятся люди, заставшие друг друга у одной и той же запертой двери. Каждая втайне ревновала — не столько ко мне, сколько к месту, которое другая, возможно, занимала в моих мыслях. Обе были злы, и злы непонятно на кого, а злость без адреса — самый удобный материал в политике: её можно вручить первому, кто уверенно укажет цель. Агриппина Ивановна указывала цели тридцать с лишним лет. В конце концов, это была её профессия.

— Тогда к делу, дамы, — Хромцова отставила чашку, и фарфор коснулся стола беззвучно, как ложится на грунт десантный бот. — Что я говорила на совете, вы слышали, повторяться не стану. Прибавлю то, чего при мужчинах не сказала. Внезапность. Никто — ни Граус, ни его штаб, ни его адмиралы — не ждёт нас в столичной системе раньше, чем через месяц. Оборона «Новой Москвы» сейчас — это стройка: леса, кабели, вскрытые орудийные палубы, разбежавшиеся расчёты. Если мы вернёмся немедленно, его хвалёная эскадра даст дёру. Сумятица в рядах противника будет обеспечена. Ударная группа из тридцати вымпелов; остальные остаются с императором здесь.

— Тридцать вымпелов нужно чем-то заправить, — сказала Зимина, но по тому, как быстро она это сказала, было ясно: расчёт она уже провела в уме, и результат ей понравился.

— Третий танкер почти полон, — отозвалась Хромцова. — Интария на прыжок ударной группы хватит с запасом. Благодарить за топливо, по иронии судьбы, следует опять же Василькова. Пусть так: добыл его он, а виноватым всё равно останется тоже он — это его природный талант. Победа же спишет всё, включая способ, которым мы её добудем.

Настасья Николаевна любила победы — об этом знал весь Балтийский космофлот, включая флоты противника. Но ещё меньше, чем поражения, она любила делиться славой, особенно с Хромцовой, а единственный известный науке способ не делиться славой — участвовать лично.

— Я в деле, — кивнула контр-адмирал Зимина. — С одним условием: авангард — мой.

— Условия обсудим, когда будет что авангардировать, — отмахнулась Хромцова и повернулась к третьей гостье. — Ваше высочество?

— Вы хоть понимаете, о чём просите? — Таисия аккуратно поставила чашку. — Уговаривать придётся не вам. Вам, Агриппина Ивановна, он вежливо откажет и поблагодарит за заботу о династии. Вам, Настасья Николаевна, откажет ещё вежливее. Уговаривать придётся мне. А брат упрям, как весь наш род, и проницателен не по возрасту. Он посмотрит на меня — и увидит вас обеих у меня за спиной.

— Пусть видит, — пожала плечами Хромцова. — Ваша задача не в том, чтобы нас спрятать. Ваша задача — не дать ему отмахнуться, пока мы будем показывать цифры.

— Нет. — Тася качнула головой. — Я не стану играть против брата.

— Против? — Хромцова подняла бровь. — Мы играем за него, ваше высочество. Против него играет время. Каждый день, что мы стоим здесь, Граус становится сильнее, а титул вашего брата — всё призрачнее. Сегодня он император в изгнании. Кем он будет через несколько недель— вопрос, который я вслух задавать не хочу.

— А когда Усташи приведёт из Тульского Пояса свежие эскадры, — вставила Зимина, — вопрос отпадёт сам собой. Вместе с возможностью его задавать.

Тася смотрела в чашку, словно на её дне лежал ответ. Ответа там не было — только чаинки, а гадание на чаинках в её семье считалось занятием для гимназисток.

— И потом, — Агриппина Ивановна сменила тон с командного на почти домашний, что означало у неё высшую степень расчёта, — вы дочь Константина Александровича. Неужели вам по душе, что судьбу вашей династии решают двое самых самоуверенных мужчин в этом секторе галактики — Васильков и Граус? За вашей спиной. По пунктам. С приложениями.

Вот это был выстрел не в бровь. Тася молчала долго — целую вечность по меркам разговора и секунд пятнадцать по корабельному хронометру.

— Хорошо, — произнесла она наконец. — Я поговорю с братом. Но с одним условием, и оно не обсуждается: если Иван скажет «нет» — это «нет» будет окончательным. Торговаться с ним, как вы торгуетесь с интендантами, я не позволю.

— Разумеется, — легко согласилась Агриппина Ивановна, из чего всякий, знавший её дольше недели, заключил бы, что торговаться она намерена в любом случае. — Теперь, девочки, действуем так, — заговорщически улыбнулась Хромцова…