Караван уходил из столичной системы так, как уходит с ринга боксёр, победивший по очкам: голова поднята высоко, ноги подгибаются.

Около трёх десятков боевых кораблей на ходу — всё, что после двух сражений ещё могло называться эскадрой, — держали строй вокруг гражданской колонны в сто с лишним вымпелов: транспорты, пассажирские лайнеры, большие десантные корабли, суда-генераторы, заправленные наконец интарием под горловины баков. Со стороны это, наверное, смотрелось внушительно. Изнутри это больше всего напоминало переезд госпиталя: чуть ли не каждый второй боевой корабль вёл на буксире покалеченного собрата, а в холодных отсеках летели домой те, кому уже было всё равно, — погибшие этой битвы и прошлой, которых мы так и не успели похоронить между двумя сражениями.

Незадолго до прыжка к «Афине» пришвартовался челнок под императорским вымпелом. Иван Константинович пожелал совершить переход на флагмане княжны, и я не стал выяснять, чья это была идея: мальчика, которому хотелось увидеть воронку не на экране в покоях, а с настоящего командного мостика, или Таисии Константиновны, которая больше не собиралась выпускать из поля зрения ни брата, ни, подозреваю, меня. Скорее всего, обоих сразу, причём по разным причинам.

Когда кольцо перехода набрало мощность, пространство впереди провернулось внутрь самого себя, и перед караваном раскрылась гигантская воронка — горло песочных часов, в которое неторопливо, судно за судном, потянулась вся наша растянутая на тысячи километров процессия. Гражданские капитаны, из которых мало кто хоть раз в жизни проходил подобное горло в составе боевого ордера, шли с прилежностью первоклассников на линейке, и я отметил про себя, что по прибытии надо будет сказать им об этом что-нибудь тёплое. Иван стоял у обзорного экрана, вцепившись обеими руками в поручень, и смотрел на это, совершенно не по-императорски приоткрыв рот. На одну минуту ему было позволено побыть восьмилетним, и никто на мостике не подал виду, что это заметил.

Подпространство не уважает торжественных моментов. Только что за кормой была столичная система, отданная нами по договору и по живому, — и вот уже навигационные экраны пересчитывают звёзды и выводят новую надпись: система «Сураж», три миллиона километров до центральной планеты. Мы вернулись туда, откуда начинали, — с той разницей, что теперь у нас было в половину меньше кораблей.

Пока экипажи каравана прогоняли послепрыжковые проверки — реакторы, навигация, герметичность, связь, и так по списку у каждого из полутора сотен бортов, к «Афине» один за другим потянулись адмиральские челноки. Император созывал военный совет, и моя кают-компания стремительно превращалась в самое высокое собрание Российской Империи по эту сторону фронта.

Первыми прибыли Зимина и Хромцова — на разных челноках, но с одинаковым выражением лица. Настасья Николаевна, входя, сняла перчатки и аккуратно, по линеечке, уложила их на край стола — так хирург раскладывает инструменты. Агриппина Ивановна ограничилась коротким кивком в мою сторону — ровно настолько градусов, насколько требовал устав, и ни градусом ниже.

Следом появился вице-адмирал Пегов — пожал мне руку молча, мол, держись, и также молча же занял место у стены. За эту новую манеру я его начинал ценить: в нашей дружной команде умение не говорить, когда нечего сказать, встречается реже героизма.

Потом переборки кают-компании дрогнули от баса:

— Ну и где тут, господа, записывают обратно на войну?

В дверном проёме, занимая его практически целиком, стоял вице-адмирал Яков Гревс — бледный до серого, с медицинским браслетом на запястье и с видом сбежавшего из медблока через окно. Судя по тому, как он пошатывался, врачи его не отпускали — они просто не смогли его удержать. Гревса были рады видеть все. Почти все: Хромцова поджала губы, ибо Яков был балтийцем, а Агриппина Ивановна — северянкой, а Балтийский и Северный космофлоты испокон веку любили друг друга нежной любовью соседей по коммунальной кухне.

— Вас так просто не взять, — сказал я, пожимая ему руку и стараясь не замечать, каких усилий стоит ему это рукопожатие.

— Куда им, — подтвердил Гревс таким тоном, будто лично опроверг клевету. — И попрошу учитывать это при раздаче направлений для дальнейшего удара.

За ним, как комментарий к событию, вошёл Борисевич — бывший генерал-губернатор системы «Сураж» и несостоявшийся губернатор «Новой Москвы».

— Прошу занести в протокол, — объявил грузный старик вместо приветствия, — я единственный человек в Империи, умудрившийся потерять два губернаторских кресла за одну неделю, в одно из них даже не успев сесть. Если кто-то захочет подать мне на бедность — не сдерживайте себя.

Шутка была подана с привычным блеском, но улыбнулся Борисевич только губами: кресло столичного губернатора он себе уже примерил, и расставаться с ним было больнее, чем он готов был показывать.

Последним прибыл профессор Гинце — теперь уже в статусе министра и советника императора, челноком с одного из судов его корпорации «Имперские КиберСистемы», шедших в нашем караване. Густав Адольфович разложил на своём краю стола документы и послал мне через всю кают-компанию улыбку старого доброго друга — что было любопытно, учитывая, что старыми добрыми друзьями мы действительно когда-то были. Впрочем, арифметика его положения читалась без формул: после истории с роботом, едва не отправившим на тот свет Хромцову и не только её, профессор растерял союзников быстрее, чем биржа теряет в кризис, — от него отвернулась даже Тася. Теперь Гинце наводил мосты, и первой опорой нового моста, судя по улыбке, был назначен я.

Рассаживаясь, я поймал на себе три женских взгляда одинаковой температуры и разного происхождения. Зимина и Хромцова, похоже, не простили мне отнятой победы над Суровцевым — их корабли остановили в полушаге от развязки, которую обе считали заслуженной. Тася же смотрела на меня за всё остальное, причём, боюсь, список «остального» у неё вёлся в письменном виде и пополнялся ежедневно. Она встала за креслом брата, положив ладони на его спинку, — поза, одинаково читавшаяся как «регент при императоре» и как «сестра, которая никому здесь не доверяет».

Иван занял место во главе стола. Кресло было рассчитано на взрослого адмирала, и адъютант незаметно подложил под спину его величества жёсткую подушку — единственная уступка возрасту, на которую император согласился пойти.

— Господа адмиралы. Дамы, — начал он. — Совет посвящён нашим дальнейшим действиям. Перемирие дало нам время, но не дало

Что именно не дало нам перемирие, я в тот день так и не услышал. Мой браслет коротко вздрогнул: срочное сообщение от Аристарха Петровича Жилы. Старый капер знал цену субординации и никогда не дёргал меня во время советов по пустякам. Я опустил глаза на строчки — и почувствовал, как у меня деревенеет лицо.

— Ваше величество, — я поднялся, нарушая все правила разом. — Прошу простить. Данные с Суража-4. Это должны увидеть все.

Иван не стал тратить время на обиды за сорванную речь — и этим в очередной раз отличился от большинства взрослых правителей, которых я знал лично.

— Выведите на карту, — приказал он.

Тактическая карта кают-компании развернулась над столом, и вместо схем и векторов мы увидели Сураж-4 вблизи. Планета, к которой мы летели как к убежищу, горела. Над городами стояли столбы дыма, видимые с орбиты; новостные каналы, которые Жила вывел рядом с картинкой, показывали улицы: перевёрнутые аэромобили, бегущие люди, оцепления из закованных броню фигур, грузовые платформы, садящиеся прямо на проспекты.

— Докладывай, Аристарх Петрович, — сказал я, выводя его на общий канал.

— Докладываю, — борода Жилы на экране была всклокочена сильнее обычного. — Перед уходом к столице Суровцев устроил здесь показательную порку. Орбитальная бомбардировка мирных городов. Урок всем, кто не спешит присягать первому министру. Это ещё не всё, господин контр-адмирал. На орбите — девять крейсеров, эскадра Суровцева и тихоокеанцы. Те самые, которых мы с вами отделали в «Смоленске» неделю назад. Стоят на ремонте у орбитальной верфи. А пока верфь латает им борта, экипажи и штурмовые команды хозяйничают внизу. Грабят. Методично, поквартально, набивая трюмы всем, что помещается в грузовой люк.

На смену его докладу пришла запись, поступившая на «Афину» прямым императорским кодом: мэр столичного полиса, немолодой чиновник с лицом, какого не бывает у чиновников даже перед отставкой. Он говорил, сбиваясь и оглядываясь куда-то вбок: штурмовики вскрывают жилые кварталы, как консервные банки; стреляют по тем, кто пытается защитить своё имущество; вывозят всё ценное, не гнушаясь даже продовольствием и медикаментами из больниц, в которых лежат раненые после бомбардировки. «Умоляю, ваше величество, — закончил он, и голос его сломался на последнем слоге, — город сохранял верность вашему имени до последнего. Нас за это и наказывают».

Запись оборвалась. В кают-компании воцарилась гробовая тишина. Гревс медленно сжимал подлокотник, и мне на секунду стало жаль подлокотник. Борисевич больше не шутил — он смотрел на горящий город, которым ещё недавно управлял, и пальцы его беззвучно постукивали по столу, будто набирали распоряжения, которые больше некому было исполнять. Гинце замер над своими бумагами, так и не перевернув страницу. Тася опустила руку на плечо брата. Иван сидел очень прямо и очень бледно, и только костяшки его пальцев, стиснувших край стола, выдавали, чего ему стоит эта прямая спина. Эти люди внизу поверили в него первыми во всей Империи. И первыми за это платили.

И ведь на сотне судов нашего каравана прямо сейчас тысячи суражцев прильнули к иллюминаторам и экранам. Они уходили от войны из столицы домой, в тихую провинцию, а дом встречал их заревом на полгоризонта. Война добралась до их порога раньше своих беженцев и уже расположилась там по-хозяйски.

А я сидел и думал о том, о чём, судя по взглядам, думала сейчас половина кают-компании. По договору, подписанному несколько часов назад, мы обязались не препятствовать уходу из «Суража» ремонтирующихся кораблей Суровцева. Вот этих самых девяти крейсеров. Вот этих самых экипажей, которые сейчас набивали трюмы чужим добром на глазах у всей планеты. Самое гнусное заключалось в том, что формально не было нарушено ни одной буквы: о том, как экипажам этих крейсеров надлежит вести себя до отлёта, в документе не было ни слова. Юристы первого министра могли собой гордиться.

Первой эту мысль произнесла вслух Агриппина Ивановна — и она смотрела при этом одновременно на императора и на меня, что требует определённого мастерства, но у северян оно в крови:

— И это их мы должны отпустить в «Новую Москву»?