Приказ первого министра догнал «Новороссийск» в ту редкую минуту, когда вице-адмиралу Суровцеву впервые за последний час захотелось жить.

Корабли Зиминой и Хромцовой, так и не начав второго захода, разом погасили ход, перестроились и двинулись прочь от его избитой эскадры — организованно, неспешно и с достоинством людей, которых оторвали от любимого занятия на самом интересном месте. Валериан Николаевич успел подумать, что чудес на войне не бывает, а значит, у происходящего есть объяснение и оно ему заранее не нравится. В следующую секунду дежурный офицер доложил о вызове с «Агамемнона», и объяснение началось.

— Валериан Николаевич. — Первый министр выглядел довольным, как человек, только что купивший планету со значительной скидкой. — Слушайте внимательно, повторять не буду. Контратаку не предпринимать. Отходящие корабли не преследовать — ни залпами, ни даже недобрым словом. Соединитесь с эскадрой адмирала Сухомлинова и ожидайте моих дальнейших распоряжений в указанных координатах.

Суровцев перевёл взгляд на тактическую карту, где его дивизии медленно собирались в подобие строя. Потом — на свои кулаки. На кулаки смотреть было приятнее.

— Разрешите вопрос, ваше высокопревосходительство.

— Не разрешаю. Но вы ведь всё равно зададите.

— Час назад эти корабли рвали мою эскадру на части — и были в своём праве, я забрал их форты. Сейчас они уходят, не завершив подлую атаку. Так не отступают, ваше высокопревосходительство. Так выполняют чужое условие. И если это условие выставил Васильков — Суровцев тщательно подбирал слова, что при его темпераменте равнялось тяжёлой физической работе. — Послушайте, я знаю Александра Ивановича не первый год. Он не садится за стол переговоров, чтобы пообедать. У каждой его уступки есть второе дно, а у второго дна — третье. Осмелюсь посоветовать: не спешите с договорённостями, пока мы не поймём, что именно он

— Пока — что, вице-адмирал? — Голос Грауса похолодел на несколько делений. — Пока вы не проверите его хитрость на собственном опыте? Ваш опыт в данную минуту дрейфует вокруг «Новороссийска» с развороченными бортами, и лично я не назвал бы его убедительным.

Суровцев побагровел, но смолчал.

— Напомните мне, Валериан Николаевич, сколько соглашений вы подписали за свою карьеру. — Птолемей Граус выдержал паузу ровно той длины, чтобы собеседник успел осознать ответ, но не успел его произнести. — Вот именно. А я разговаривал с парламентами, требовавшими моей отставки, и с адмиралами, мечтавшими о моей голове, и всякий раз выходил из зала с их подписями. Ораторскому искусству учить меня поздно, дипломатии — бессмысленно, осторожности — оскорбительно. Вы блестяще водите мои эскадры — водите их и дальше. А за столом переговоров позвольте сидеть людям, которые умеют делать это, не опрокидывая этот самый стол.

— Я лишь хотел

— Вы лишь обязаны исполнять приказы. Так исполняйте.

Возражение Суровцев проглотил целиком, не разжёвывая. О чём первый министр торговался с мальчиком-императором, что выменивал и чем расплачивался, Птолемей Граус не счёл нужным сообщить своему лучшему адмиралу ни пунктом, ни намёком. Экран вспыхнул прощальной заставкой канцелярии первого министра и погас.

Вице-адмирал остался стоять посреди мостика. За кормовыми защитными экранами, в паутине магнитных тросов, покорно висели три десятка трофейных фортов — единственная его добыча за весь этот безумный день. Суровцев посмотрел на них долгим взглядом хозяина, которому забыли сказать, что он уже разорён, и приказал прокладывать курс на соединение с Сухомлиновым…

…Здесь мне придётся на минуту остановить рассказ и сознаться: о содержании этой беседы я узнал много позже, восстанавливая тот день по записям переговоров и чужим рапортам. Узнал — и задним числом почувствовал, как близко мы тогда прошли от катастрофы.

Потому что если бы Птолемей Граус снизошёл до собственного адмирала Если бы он хотя бы в двух словах обмолвился, что выменивает столичную систему на «Сураж» — на ту самую систему, из которой Суровцев сюда и прилетел, вице-адмирал напомнил бы ему одну арифметическую подробность. В «Сураже» осталась тысяча фортов «Константинова Вала». Тысяча. Целая крепостная стена, маленькую часть которой Валериан Николаевич в эту самую минуту буксировал на магнитных тросах. Граус сопоставил бы числа — сопоставлять числа он умел превосходно, понял бы, кого и на чём собираются провести, и никакого договора не случилось бы вовсе.

Но первый министр был слишком уверен в своей сделке, чтобы обсуждать её с подчинёнными, и слишком оскорблён советом, чтобы вникать в его причины. Самолюбие — дорогая привычка; в тот день она обошлась Граусу в тысячу с лишним орбитальных крепостей…

А пока — пока я стоял на мостике «Афины» и наблюдал редчайшее зрелище: два человека, разделённые боевыми порядками двух флотов, диктовали друг другу мир.

Окно связи с «Агамемноном» снова развернулось во весь экран. Из своих покоев на канале оставался император; Тася и Гинце по-прежнему стояли за его креслом, только теперь их лица выражали не грозу, а глубокую государственную скорбь людей, вынужденных присутствовать при продаже фамильного серебра. Меня держали в эфире третьим окном, в углу, — положение, идеально отражавшее мой текущий придворный статус. Жила маячил за моим плечом с выкладками по топливу и дышал так, словно лично тащил все шесть танкеров на буксире.

— Зафиксируем достигнутое, Ваше Величество. — Граус говорил тоном человека, диктующего не договор, а мемуары, причём сразу набело. — Пункт первый: вы беспрепятственно покидаете столичную систему и уводите все корабли и суда, прибывшие сюда за последние трое суток, — боевые, гражданские, вспомогательные. Пункт второй: с планеты вы не берёте ничего и никого, имущество остаётся как есть, разрушений не производится. Пункт третий: столичная система официально уступается мне. Пункт четвёртый: по возвращении в «Сураж» вы и ваши люди не препятствуете уходу оттуда моих кораблей, стоящих там в ремонте.

На его половине экрана бесшумно суетились секретари, перенося каждую фразу в электронный бланк, — так быстро, словно боялись, что история передумает.

— Остаётся вопрос крепостей, — продолжил Граус, и я почувствовал, как у меня каменеет спина. — Несколько фортов, взятых вице-адмиралом Суровцевым в качестве трофеев. Ваши адмиралы прекратили атаку прежде, чем сумели их отбить. Возвращать их я не намерен.

Вот она, самая опасная тема всех этих переговоров. От фортов на тросах до разговора о фортах вообще — один шаг, а от фортов вообще до тысячи, тихо ждущей нас в «Сураже», — полшага. Разговор требовалось срочно уводить с этой темы, и я вклинился раньше, чем успел испугаться собственной наглости:

— И не возвращайте, ваше высокопревосходительство. Оставьте себе и эти тридцать, и те несколько десятков разбитых, что до сих пор кружат над Новой Москвой-3, — чинить их всё равно вам. Но раз уж мы заговорили об уступках У вас в системе шесть полных танкеров с интарием. Отдайте три.

Про интарий стоит объясниться. Перемирие — вещь прекрасная, но подписать его мало — надо ещё осуществить и убраться отсюда. А уходить нашему каравану было не на чём: свои суда-генераторы у нас имелись, а вот интария для них — ни капли. Без топлива оставались стационарные «врата»: пропускная способность у переходов ничтожная, стоят они далеко друг от друга, а маршрут лежит через две звёздные системы — итого не меньше недели пути. Неделя — это сто возможностей для Грауса передумать: догнать нас в дороге или прыгнуть через подпространство в «Сураж» первым и встретить нас там засадой. Договоры соблюдают ровно до тех пор, пока их нарушение стоит дороже соблюдения. Прямой прыжок через подпространство закрывал все эти сценарии разом — нужно было только топливо.

— Вероятность, что противник продержится неделю, не нарушив договора, я оцениваю процентов в тридцать, — негромко заметил Гинце за спиной императора, впервые за все переговоры разомкнув губы. — И это, прошу заметить, по самому доброжелательному курсу.

Граус сделал вид, что не расслышал, — и это было самое дипломатичное из всего, что он сделал за всю беседу.

Император не взглянул на меня — и правильно сделал: любой обмен взглядами Граус читал, как открытую депешу. Но по тому, как мальчик на секунду опустил ресницы, я понял: про тысячу фортов, ожидающих нас в «Сураже», ему не надо было напоминать — ни мне, ни кому бы то ни было. Он давно сосчитал всё сам: и то, что мы отдаём тридцать, и то, что возвращаем себе тысячу.

— Крепости останутся вам, господин первый министр, — кивнул Иван. — Все, что сейчас у вице-адмирала Суровцева, и все повреждённые на орбите. Взамен — три танкера с интарием.

— Два, — отозвался Граус с быстротой, выдававшей, что расчёт он произвёл заранее. — Топливо в военное время, ваше величество, дороже крепостей.

— Три, — ровно повторил император. — Со мной уходят почти двести вымпелов и судов: боевые корабли, гражданские караваны, транспорты из «Суража». Кольцу перехода для такой массы нужна энергия. Два танкера недостаточно.

Граус помолчал, и я почти слышал, как в его голове щёлкают костяшки счётов: столица остаётся за ним — это главное; интарий подвезут из соседних систем быстро и без хлопот; три танкера — цена неприятная, но не болезненная.

— Три, — согласился он с видом благотворителя, отрывающего от сердца чужое. — При одном напоминании, ваше величество. Ни один житель Новой Москвы-3 не покидает планету вместе с вами. Ни чиновник, ни офицер, ни портовый грузчик. Никто.

Последнее слово он произнёс с такой аккуратной, отполированной ненавистью, что мне на миг стало холодно на тёплом мостике «Афины». Столичная планета слишком легко сменила флаги, когда мальчик вошёл в её небо, — и Птолемей Граус ничего не забыл. Каждому из миллионов ренегатов, так быстро предавших его, он, судя по интонации, первый министр уже готовил встречу — и не собирался начинать её с амнистии.

Императору эта интонация тоже не понравилась — он был ребёнком, но не был глухим. Несколько секунд Иван молчал, и весь эфир молчал вместе с ним. Он отдавал не танкер и не крепость — он оставлял за спиной людей, поверивших ему, и понимал это лучше любого из взрослых на связи.

— Даю слово, — сказал он наконец. — Никого из жителей.

Секретари свели пункты воедино, и электронный бланк договора развернулся на половину каждого экрана. Граус подписал первым — размашисто, картинно, с росчерком, рассчитанным на будущие учебники истории. Иван Константинович — вторым: маленькой, ровной, старательной подписью того, кто выводит буквы тщательно, потому что ещё помнит, как им учатся.

Договор о временном перемирии вступил в силу.