Три дня человек-обезьяна провел, отдыхая и восстанавливая силы, питаясь фруктами, орехами и мелкими животными, которых легко поймать, а на четвертый отправился исследовать долину и искать человекообразных обезьян. Время – незначительный фактор в уравнении жизни, и Тарзану было безразлично, доберется он до западного побережья через месяц, через год или через три. Все время принадлежало ему и всей Африке. Свобода его была абсолютна – последняя ниточка, связывавшая его с цивилизацией и традициями, была оборвана. Он был один, но не совсем одинок. Бо́льшая часть его жизни прошла именно так, и, хотя тут не было ни единого представителя его вида, он был постоянно окружен народом джунглей, близкое знакомство с которым не порождало в нем и намека на презрение. Даже самые малые вызывали его интерес, а были ведь и такие, с кем он всегда легко заводил дружбу, как были и заклятые враги, чье присутствие придавало острых ощущений жизни, которая иначе была бы пресной и монотонной.

В общем, на четвертый день он отправился исследовать долину и искать своих сородичей-обезьян. Он немного прошел на юг, когда его ноздри уловили запах человека, гомангани, чернокожего. Точнее, множества чернокожих, и к их запаху примешивался еще один – на этот раз самки тармангани.

Раскачиваясь на ветвях, Тарзан приблизился к источнику этих вселявших тревогу дуновений. Он осторожно заходил сбоку, впрочем не принимая в расчет ветер, поскольку знал, что человек с его притупленными чувствами способен узнавать о присутствии других только с помощью глаз или ушей, да и то с небольшого расстояния. Вот если бы он подкрадывался к Нуме или Шите, то обошел бы их широким кругом, пока его цель не оказалась бы с наветренной стороны, и тогда он находился бы в самом выгодном положении вплоть до того момента, когда его смогли бы увидеть или услышать; но, подкрадываясь к этому бесчувственному существу, человеку, он шел напролом, наплевав на то, что все джунгли вокруг знают о его приближении – все, кроме тех самых людей, к которым он подкрадывался.

Из густой зелени громадного дерева он наблюдал, как они проходят мимо, бесславная толпа чернокожих: некоторые в мундирах туземных солдат Восточной Германской Африки, некоторые – в лохмотьях, оставшихся от этих мундиров, а многие вернулись к простому наряду своих предков – шли почти голые. Среди них было много чернокожих женщин, они смеялись и болтали, не отставая от мужчин, вооруженных немецкими винтовками и нагруженных патронными лентами и прочими боеприпасами.

Офицеров-европейцев тут не было, но Тарзан все равно понимал, что это солдаты какого-то туземного немецкого подразделения, и он подозревал, что они попросту перебили белых командиров и сбежали в джунгли со своими женщинами или же прихватили женщин в какой-нибудь местной деревне, через которую наверняка проходили. Было очевидно, что они стараются уйти от побережья как можно дальше, вероятнее всего, выискивая надежное укрепленное селение среди бескрайних непроходимых дебрей, чтобы положить там начало собственному правлению, запугав вооруженных примитивными луками местных, грабить, терзать и насиловать, добывая себе богатства и женщин на том клочке земли, где они в итоге остановятся.

Между двумя черными женщинами шла тоненькая белокожая девушка. С непокрытой головой, в разорванной и потрепанной одежде, которая когда-то, очевидно, была красивым костюмом для верховой езды. Верхней части костюма не было, только наполовину разорванный корсаж. Время от времени, без всякой видимой причины, то одна, то другая негритянка грубо били или толкали девушку. Тарзан наблюдал из-под полуприкрытых век. Его первым поползновением было спрыгнуть на тропу и вырвать девушку из их жестоких лап. Но он сразу же узнал ее и потому колебался.

Разве Тарзану из племени обезьян есть дело до того, какая судьба постигнет эту вражескую шпионку? Он не смог расправиться с ней самостоятельно, поскольку наследственная слабость не позволила ему убить женщину, но это, разумеется, никак не влияет на то, что могут сделать с ней другие. И пусть теперь ее ждет куда более страшная судьба, чем быстрая и легкая смерть от рук человека-обезьяны, Тарзана это не особенно волнует, ведь чем ужаснее конец любого немца, тем больше соответствует тому, что все они заслужили.

И потому он позволил чернокожим пройти мимо вместе с фройляйн Бертой Кирхер, во всяком случае, пока при виде последнего, отставшего солдата не вспомнил, как это весело – измываться над чернокожими; в этом виде развлечения и охоты он сделался настоящим мастером с того давно канувшего в вечность дня, когда Кулонга, сын Мбонги, вождя, метнул свое злосчастное копье в Калу, приемную мать человека-обезьяны.

Последний солдат, который остановился, должно быть, по неотложному делу, отстал на добрую четверть мили от замыкающих отряд. Тарзан заметил его, когда он торопливо догонял своих, а когда он оказался под деревом, в ветвях которого над тропой затаился человек-обезьяна, на шею ему беззвучно упала наброшенная умелой рукой веревочная петля. Тропа здесь отлично просматривалась, и, когда испуганный солдат пронзительно завопил от ужаса, все оглянулись и увидели, как его тело, словно повинуясь неведомой магической силе, взмыло в воздух и исчезло среди густой листвы наверху.

Несколько мгновений чернокожие стояли, парализованные изумлением и страхом, но затем Усанга, здоровенный сержант, возглавлявший отряд, бегом кинулся обратно, крикнув остальным, чтобы следовали за ним. Заряжая на ходу ружья, чернокожие бежали выручать товарища и по приказу Усанги рассыпались цепью, окружив дерево, в кроне которого он исчез.

Усанга покричал, но ответа не добился, тогда он медленно подошел с винтовкой на изготовку, всматриваясь в дерево. Он никого не увидел – ничего. Кольцо вокруг дерева смыкалось – чернокожие, всматриваясь в ветви острыми глазами, приближались к стволу. Что же случилось с их товарищем? Они видели, как он взлетел на дерево, и с того мгновения множество глаз всматривались в это место, однако же его нигде не было видно. Один из туземцев, самый отважный, вызвался залезть на дерево и все выяснить. Он скрылся из виду минуты на две, а когда спрыгнул на землю, то клятвенно заявил, что там нет ни единой живой души.

Озадаченные и на этот раз слегка напуганные, чернокожие медленно отошли от дерева, часто оглядываясь и уже почти не смеясь; они двигались дальше, пока примерно через милю от того места, где исчез их товарищ, шедшие во главе отряда не увидели, как он выглядывает из-за толстого ствола сбоку от тропы. Крикнув остальным, что он нашелся, они побежали вперед, но те, кто добежал до дерева раньше остальных, внезапно отпрянули, выпучив глаза и со страхом озираясь по сторонам, словно ожидая, что на них вот-вот набросится неведомый ужас.

И опасения их были вполне обоснованны. Голова их товарища была насажена на конец отломанной ветки, воткнутой в землю так, чтобы казалось, будто он выглядывает из-за дерева.

Именно в этот момент многие захотели повернуть обратно, уверенные, что они оскорбили какого-то местного лесного демона, вторгшись в его владения, однако Усанга и слушать их не желал, заявив, что всех ждут неизбежные телесные наказания и расстрел, если они вернутся и снова попадут к своим жестоким немецким командирам. Наконец ему удалось всех убедить, и покорившийся и напуганный отряд, сбившись плотной кучей, словно стадо овец, двинулся дальше через долину, и больше никто не отставал.

Представители негроидной расы обладают счастливым свойством характера, которое присуще и маленьким детям: они редко падают духом надолго, особенно когда непосредственная причина их горестей исчезает, и потому спустя полчаса к отряду Усанги до некоторой степени вернулась прежняя беззаботность. Тяжелые тучи страхов медленно рассеивались, когда на повороте тропы они внезапно наткнулись на обезглавленное туловище бывшего товарища, лежавшее прямо поперек их пути, и они снова погрузились в пучину ужаса и мрачных размышлений.

Настолько не поддающимся никакому объяснению, совершенно сверхъестественным было это происшествие, что ни один из них не видел даже тоненького лучика надежды, пронзающего мертвящую черноту жуткого предзнаменования. То, что случилось с одним из них, каждый считал вполне вероятной судьбой для себя самого, на самом деле судьбой уже решенной. Если подобное случается здесь среди бела дня, то какие кошмары обрушатся на них, когда ночь окутает джунгли своим темным покрывалом. Они уже тряслись от предчувствия.

Европейская девушка, шедшая вместе с чернокожими, была озадачена не меньше, хотя и испугалась не так сильно, поскольку внезапная смерть представлялась ей куда более милосердной судьбой, чем та, что, вероятно, ожидала ее. До сих пор ничего хуже пустячных жестокостей от женщин она не испытывала, с другой стороны, одно лишь присутствие женщин и спасало ее до сих пор от куда более сурового обращения со стороны некоторых из мужчин – в особенности грубого чернокожего сержанта Усанги. Его собственная женщина тоже шла с отрядом – настоящая великанша и первостатейная мегера, – и только ее в целом свете, судя по всему, и боялся Усанга. Хотя она проявляла к молодой белой женщине особенную жестокость, та все равно считала, что великанша – ее единственная защита от чернокожего тирана.

Под самый конец дня отряд добрел до маленькой, огороженной частоколом деревни, где на расчищенной среди джунглей поляне рядом с тихой рекой стояли крытые соломой хижины. При приближении отряда деревенские высыпали навстречу, и Усанга с двумя солдатами отправился на переговоры с вождем. Пережитое за день настолько сказалось на нервах чернокожего сержанта, что он был готов договариваться с этими людьми, вместо того чтобы взять деревню силой оружия, как предпочел бы в любой другой ситуации; однако теперь его не отпускало смутное ощущение, что за этой частью джунглей присматривает некий могущественный демон, способный управлять потусторонними злыми силами, обращая их против тех, кто его оскорбил. Прежде всего Усанге предстоит выяснить, как местные ладят с этим свирепым божеством, и если он благоволит им, то Усанге стоит проявить осмотрительность, обращаясь с ними со всей добротой и почтением.

В ходе переговоров выяснилось, что у вождя племени имеются припасы, козы и домашняя птица, и всем этим он охотно поделится за надлежащее вознаграждение, но, поскольку это вознаграждение подразумевало, что придется расстаться с драгоценными винтовками и боеприпасами или даже с самой одеждой прямо с тела, Усанга начал подозревать, что ему все же придется ввязаться в войну, чтобы раздобыть еды.

Удачное решение предложил один из его солдат: завтра все они пойдут охотиться, чтобы добыть для деревенских жителей как можно больше свежего мяса, отплатив таким образом за гостеприимство. На это вождь согласился, не забыв уточнить качество и количество дичи, какое примет в обмен на муку, коз и кур, а также количество хижин, которые выделит гостям. Все условия были приняты после целого часа торговли, любимого занятия коренных африканцев, и новоприбывшие вошли в деревню, распределившись по хижинам.

Берта Кирхер оказалась одна в маленьком домишке рядом с частоколом на дальнем конце деревни, и, хотя ее не связали и не приставили охрану, Усанга заверил ее, что сбежать из деревни не получится, разве только на верную смерть в джунглях, которые, как рассказали ему местные, кишат громадными львами и прочими хищниками. «Будь поласковее с Усангой, – завершил он свою речь, – и ничего с тобой не случится. Я зайду проведать тебя, когда все остальные улягутся. Лучше нам с тобой быть друзьями».

Когда мерзавец ушел, она бросилась на пол, закрывая лицо руками и содрогаясь всем телом от рыданий. Теперь она в полной мере осознала, почему здесь не оставили женщин, чтобы охранять ее. Это все проделки хитрого Усанги, но разве его женщина не догадается о том, что он задумал? Она ведь далеко не дурочка, более того, она безумно ревнива и постоянно следит, как бы ее эбеновый господин не учудил чего-нибудь. Берта Кирхер чувствовала, что только эта женщина способна ее спасти, надо лишь намекнуть ей. Вот только как?

Первый раз с прошлой ночи оставшаяся одна и вдалеке от своих захватчиков, девушка немедленно воспользовалась моментом, чтобы проверить, не пострадали ли подшитые к нижнему белью бумаги, которые она забрала с тела гауптмана Фрица Шнайдера.

Увы! Разве теперь от них будет какая-то польза для ее любимой страны? Однако же привычка и преданность долгу укоренились в ней так глубоко, что она все равно цеплялась за надежду в конечном итоге доставить этот небольшой пакет своему командованию.

Туземцы, похоже, забыли о ее существовании – никто не пришел в ее хижину и даже не принес ей еды. Она слышала, как они веселятся на другом конце деревни, вопят и хохочут, и поняла, что они вовсю пируют, наливаясь местным пивом, – от этого понимания ее дурные предчувствия только усилились. Оказаться пленницей в деревне чернокожих в самом сердце неисследованной части Центральной Африки – единственная белая женщина среди шайки пьяных негров! От одной этой мысли делалось дурно. И все же слабая надежда оставалась, поскольку до сих пор ее никто не потревожил, – надежда, что они, может быть, действительно позабыли о ней, а уже скоро они перепьются так, что просто не смогут причинить ей вреда.

Стемнело, и никто по-прежнему не пришел. Девушка подумала, не рискнуть ли ей выйти и поискать Нарату, женщину Усанги, – вдруг Усанга не забыл, что обещал вернуться. Никого поблизости не оказалось, и она вышла из хижины, направившись в ту часть деревни, где кутилы веселились у большого костра. Подойдя поближе, она увидела, что деревенские со своими гостями сидят вокруг костра на корточках, отодвинувшись подальше от пламени, рядом с которым скачут, изгибаются и топают в нелепом танце полдюжины обнаженных воинов. Котелки с едой и тыквы-горлянки с выпивкой передавали друг другу по кругу. Грязные руки лезли в котелки с едой и выхватывали куски, которые пожирались с такой жадностью, что можно было подумать, будто все эти люди умирают от голода. Тыквы-горлянки подносили к губам и пили, пока пиво не начинало стекать по подбородкам, и тогда сосуд вырывал какой-нибудь жаждущий сосед. Выпивка уже начала оказывать на большинство из них заметное воздействие, и в результате они стали вести себя совершенно безобразно и разнузданно.

Когда девушка подошла еще ближе, прячась в тени домишек и высматривая Нарату, ее внезапно увидела одна из женщин на краю круга – огромная негритянка, которая поднялась, пронзительно завопив, и двинулась на нее. Белой девушке показалось, что эта женщина буквально готова разорвать ее на клочки. Нападение было настолько беспричинным и бессмысленным, что она оказалась совершенно к нему не готова, и кто знает, чем бы все закончилось, если бы не вмешался один из воинов. После чего Усанга, обратив внимание на шум, шатаясь, подошел разобраться.

– Ты чего хочешь, – закричал он, – есть и пить? Иди сюда! – Он обхватил ее ручищей и потянул в центр круга.

– Нет! – воскликнула она. – Я ищу Нарату. Где Нарату?

Кажется, это на мгновение протрезвило чернокожего, успевшего на время позабыть о своей дражайшей половине. Он быстро и испуганно огляделся по сторонам, затем, удостоверившись, что Нарату ничего не заметила, приказал одному из своих солдат, который до сих пор удерживал разъяренную чернокожую женщину, проводить белую девушку обратно в хижину и охранять ее там.

Прихватив для себя целую тыкву с пивом, воин погнал девушку перед собой, и вот так, под охраной, она вернулась в свой домишко, где воин уселся на корточки прямо в дверном проеме и на некоторое время сосредоточил свое внимание на пиве.

Берта Кирхер забилась в дальний угол хижины, дожидаясь развития событий. Спать она не могла, потому что в голове роились безумные планы побега, хотя очередной из них приходилось отвергать как никуда не годный. Спустя полчаса после того, как солдат вернул ее в эту тюрьму, он поднялся и вошел в хижину, где попытался завести с Бертой разговор. Ощупью пройдя до стены, он прислонил к ней короткое копье и уселся рядом с девушкой, придвигаясь все ближе и ближе, наконец он протянул руку и коснулся ее. Съежившись, она отпрянула от него.

– Не трогай меня! – выкрикнула она. – Я скажу Усанге, если ты не оставишь меня в покое, и ты знаешь, что тебе тогда будет.

Тот только пьяно рассмеялся, схватил ее за плечо и потянул к себе. Она отбивалась и кричала, призывая Усангу, и спустя миг вход в хижину заслонила тень человека.

– Что тут такое? – заорал новоприбывший зычным голосом, который принадлежал, как помнила девушка, чернокожему сержанту. Он действительно пришел, только будет ли ей от этого лучше? Она понимала, что не будет, если она не сумеет сыграть на страхе Усанги перед его женщиной.

Когда Усанга понял, что именно происходит, он пинками выставил солдата из хижины, приказав убираться подальше, и, когда тот исчез, что-то бубня и ворча себе под нос, сержант подошел к белокожей девушке. Он был пьян в стельку, пьян настолько, что несколько раз ей удалось ускользнуть от него, и дважды она отталкивала его с такой силой, что он спотыкался и падал.

Наконец он рассвирепел, бросился на нее и ухватил длинными, словно у обезьяны, руками. Молотя его по лицу стиснутыми кулаками, она попыталась защититься и отстранить его от себя. Она грозила ему гневом Нарату, и тогда он изменил тактику и принялся умолять ее, и, пока он приводил какие-то доводы, обещая ей защиту и, возможно, даже свободу, солдат, которого он выставил из дома пинками, кое-как добрался до хижины, выделенной для Нарату.

Усанга, поняв, что мольбы и обещания действуют не лучше, чем угрозы, наконец потерял и терпение, и голову, грубо сгреб девушку в объятия, и как раз в этот миг в хижину влетел разъяренный демон ревности. Пришла Нарату. Пинаясь, царапаясь, размахивая кулаками и кусаясь, она быстренько обратила в бегство напуганного до чертиков Усангу, настолько охваченная горячим желанием наказать своего неверного господина и повелителя, что совершенно забыла об объекте его страсти.

Берта Кирхер слышала, как крики негритянки разносятся по деревенской улице, пока она гонится за Усангой, и трепетала при мысли, что эти двое сделают в итоге с ней, ведь она понимала, что самое позднее завтра Нарату в полной мере выплеснет свою ненависть на нее, после того как первый гнев на Усангу утихнет.

Эти двое удалились, зато через несколько минут вернулся ее охранник. Он заглянул в хижину, а затем вошел.

– Вот теперь мне никто не помешает, белая женщина, – прорычал он, быстро пересекая хижину и придвигаясь к ней.

Тарзан из племени обезьян как следует подкрепился задней ногой Бары-оленя, но смутно сознавал, что его что-то тяготит. Он должен был бы примириться с собой и всем миром, ведь разве он не в своей родной стихии, где дичи в изобилии, разве не наполняет живот своим самым любимым мясом? Вот только перед Тарзаном из племени обезьян так и стояла картина, как хрупкую юную девушку толкают и бьют мясистые негритянки, и в своем воображении он видел ее в лагере посреди дикого леса – пленницу чернокожих дезертиров.

Почему же так трудно упомнить, что она всего лишь ненавистная немка и шпионка? Почему тот факт, что она женщина, и женщина белокожая, постоянно не покидает его сознания? Он ненавидел ее, ненавидел всех ей подобных, и судьба, наверняка уготованная ей, ненамного хуже того, что она заслуживает вместе со всем своим народом. Вопрос был решен, и Тарзан заставил себя думать о чем-нибудь другом, только картина перед глазами никуда не делась, она так и возникала во всех подробностях, выводя его из равновесия. Он начал гадать, что они собираются с ней сделать и куда они ее ведут. Ему было ужасно стыдно за себя после случая в Вильгельмстале, когда его слабость на позволила лишить шпионку жизни. Неужели он снова поддастся этой слабости? Нет!

Наступила ночь, и он забрался на развесистое дерево, чтобы проспать до утра, только сон не шел. Вместо того приходили видения, как белую девушку бьют чернокожие женщины и как эта же девушка отдана на милость солдат где-то в темных, опасных джунглях.

Зарычав от гнева и презрения к себе, Тарзан поднялся, встряхнулся и, раскачавшись на руках, перелетел со своего дерева на соседнее, а затем, спустившись на нижний ярус леса, отправился вдоль тропы, которой прошел раньше днем отряд Усанги. Это было легко, поскольку чернокожие двигались по хорошо натоптанной тропе, а когда около полуночи в его чувствительные ноздри ударила вонь туземной деревни, он догадался, что его цель близка и теперь ему предстоит найти ту, ради которой он пришел.

Незаметно подкрадываясь, как подкрадывается лев Нума к особенно осторожной добыче, Тарзан беззвучно прошел над частоколом, прислушиваясь и принюхиваясь. В дальнем конце деревни он заметил дерево, ветви которого свешивались над частоколом, и мигом позже он уже тихо спрыгнул на деревенскую улицу.

Перебегая от хижины к хижине, напрягая чуткие уши и ноздри, он искал подтверждения, что девушка здесь, и наконец уловил, почти заглушенный запахами гомангани и подобный завитку прозрачного тумана, отголосок запаха над одной маленькой хижиной. В деревне теперь все было тихо, потому что пиво и еда наконец закончились и все чернокожие, едва живые, разбрелись по домам, но Тарзан все равно двигался беззвучно, и даже совершенно трезвый и внимательный охранник не услышал бы его.

Он обогнул хижину, подошел к двери и прислушался. Изнутри не доносилось ни звука, даже тихого дыхания человека, который не спит, и все же он не сомневался, что девушка побывала здесь, возможно, она здесь и сейчас, потому он вошел, скользнув беззвучно, как бесплотный дух. Мгновение он неподвижно постоял у двери, прислушиваясь. Нет, здесь никого нет, в этом он был уверен, однако необходимо убедиться. Когда глаза привыкли к густой темноте внутри домишки, какой-то предмет начал обретать форму, оказавшись человеческим телом, распростертым на полу.

Тарзан подошел ближе и склонился над ним, всматриваясь, – мертвое тело обнаженного воина, из груди которого торчало короткое копье. Затем он старательно обыскал каждый фут остального пола и снова вернулся к телу, наклонился и понюхал древко копья, пронзившего чернокожего. Улыбка медленно растянула его губы – судя по ней и легкому движению головы, он все понял.

Быстро обследовав остальную деревню, он удостоверился, что девушка сбежала, и на него нахлынуло облегчение, что с ней не случилось ничего дурного. Ему не пришло в голову, как пришло бы нам с вами, что ее жизнь по-прежнему в опасности в диких джунглях, куда она, очевидно, сбежала, поскольку для Тарзана джунгли вовсе не были опасным местом – он считал, там гораздо безопаснее, чем в ночном Париже или Лондоне.

Он снова забрался на дерево и ушел за частокол, когда до его ушей откуда-то издалека донесся давно знакомый звук. Легко балансируя на раскачивавшейся под ним ветке, он застыл изящной статуей лесного божества, напряженно прислушиваясь. Он простоял так минуту, а затем с его губ сорвался протяжный причудливый вопль большой обезьяны, зовущей другую большую обезьяну, и он ушел через джунгли на ритм барабана высших приматов, оставив за спиной разбуженную и насмерть перепуганную деревню чернокожих, которые отныне и впредь будут связывать этот жуткий вопль с исчезновением их белой пленницы и смертью своего соплеменника.

Берта Кирхер спешила через джунгли по хорошо натоптанной звериной тропе, стараясь оказаться как можно дальше от деревни до наступления утра, когда за ней пустят погоню. Она понятия не имела, куда именно идет, да это было и не важно, ведь смерть все равно настигнет ее рано или поздно.

Судьба благоволила ей в ту ночь, потому что она проскользнула целой и невредимой через самую дикую, самую густо населенную львами чащу во всей Африке – их естественные охотничьи угодья, еще не открытые белым человеком, где в изобилии водились олени, антилопы, зебры, жирафы, слоны, бизоны, носороги и прочие травоядные животные Центральной Африки, которых не тревожил никто, кроме их природных врагов, крупных кошек, во множестве влекомых сюда легкой добычей и отсутствием винтовок охотников на крупную дичь.

Берта Кирхер бежала со всех ног, наверное, час или два, пока ее внимание не привлекло ворчанье и сопение каких-то животных, проходивших совсем близко. Уверенная, что преодолела достаточно большое расстояние и обеспечила себе хорошую фору на утро, пока чернокожие будут искать ее следы, и опасаясь неведомых зверей, она вскарабкалась на раскидистое дерево, намереваясь провести на нем остаток ночи.

Не успела она толком устроиться на безопасной и удобной ветке, как обнаружила, что дерево стоит на краю небольшой поляны, которую на земле скрывал от нее густой подлесок, и тут же поняла, каких животных она только что слышала.

Посреди поляны под ней, прекрасно различимые в ярком лунном свете, собрались добрых два десятка громадных человекообразных обезьян – великолепных косматых существ, которые передвигались на задних ногах, лишь немного помогая себе костяшками пальцев рук. Лунный свет играл на их шкурах, придавая лоск бесчисленным шерстинкам с седыми кончиками, отчего эти пугающие животные выглядели по-настоящему величественно.

Девушка наблюдала за ними минуты две, и тут к небольшой компании начали присоединяться другие, подходя поодиночке и группами, пока на лунной поляне не собралось не меньше пятидесяти огромных животных. Среди них были молодые обезьяны и несколько малышей, крепко цеплявшихся за косматые плечи матерей. В итоге группа разделилась и образовала круг, отступив от центра поляны, где вроде бы была насыпана невысокая кучка земли с утрамбованным верхом. Вокруг этой кучки уселись на корточки три пожилые самки, вооруженные короткими тяжелыми дубинками, которыми они принялись колотить по плоскому верху земляного холмика, извлекая приглушенный, рокочущий звук, и почти сразу же остальные обезьяны начали хаотично двигаться, бесцельно бродя туда-сюда, пока не возникло ощущение шевелящейся огромной массы.

Биение барабана было неспешным и тягучим, поначалу каким-то неровным, но затем проявился тяжкий ритм, под который обезьяны подстроили свои шаги и принялись раскачиваться в такт. Понемногу бесформенная масса разделилась на два хоровода – внешний, состоявший из самок и самых юных обезьян, и внутренний, из матерых самцов. Первый хоровод перестал двигаться, и все уселись на корточки, тогда как самцы теперь медленно кружили вокруг центра поляны с барабаном, и теперь только в одном направлении.

И как раз в этот момент до ушей девушки со стороны деревни, которую она недавно покинула, донесся причудливый пронзительный крик. Обезьян словно током ударило – они прекратили все движения и на миг замерли, напряженно прислушиваясь, а затем один из них, самый крупный самец, задрал морду к небу и, отвечая на далекий призыв, испустил ответный вопль, от которого девушку пробрал озноб.

Музыкантши снова принялись бить в свой барабан, и неспешный танец продолжился. Определенно, в этой дикарской церемонии было некое очарование, и девушка смотрела как завороженная; поскольку заметить ее было бы трудно, она решила, что вполне может скоротать остаток ночи на этом дереве, а свой путь к свободе продолжит в сравнительной безопасности, с наступлением дня.

Удостоверившись, что пакет с бумагами в сохранности, она постаралась поудобнее устроиться среди ветвей и приготовилась наблюдать престранное представление, разворачивавшееся на поляне под ней.

Прошло полчаса, и за это время ритм барабана постепенно ускорился. Теперь крупный самец, ответивший на далекий зов, выскочил в центр круга танцующих, в одиночестве оказавшись между ними и барабанщицами. Он подскочил и присел, снова подскочил, теперь вскрикивая и рыча, снова остановился, чтобы задрать страшную морду к Горо, луне, после чего пронзительно завизжал, колотя себя в косматую грудь, – крупный самец вызывал врага на бой, хотя девушка этого и не подозревала.

Он стоял там, залитый светом полной луны, неподвижно застывший на фоне девственных джунглей, после того как бросил свой неистовый вызов, а кружившие в хороводе обезьяны дополняли картину первозданной дикости и силы – могучий мускулистый Геракл на заре мироздания, – когда совсем близко девушка услышала ответный крик, а мгновением позже увидела почти голого белого человека, соскочившего на поляну с соседнего дерева.

Моментально крупные обезьяны превратились в стаю рычащих, скалящихся животных. Берта Кирхер затаила дыхание. Да что за сумасшедший осмелился приблизиться к этим вселяющим ужас созданиям, которые находятся в своей стихии, один против пятидесяти? Она увидела, как омытая лунным светом загорелая фигура двинулась прямо навстречу скалившейся стае. Она оценила гармоничность и красоту этого совершенного тела, его грацию, силу, изумительную пропорциональность, а затем узнала его. Это же тот самый, которого она видела, когда он похитил майора Шнайдера из штаба генерала Краута, тот самый, который спас ее от Нумы-льва, тот самый, которого она ударила рукоятью пистолета и сбежала, когда он хотел вернуть ее врагам, тот самый, который убил гауптмана Фрица Шнайдера и спас ей жизнь в ту ночь в Вильгельмстале.

Охваченная страхом и зачарованная, она наблюдала, как он приближается к обезьянам. Она слышала, какие звуки вылетают из его горла – звуки, похожие на те, которые издавали большие обезьяны, – и поначалу не поверила собственным ушам, ведь она поняла, что этот похожий на божество человек разговаривает со зверями на их языке.

Тарзан остановился перед внешним кругом, состоявшим из самок.

– Я – Тарзан из племени обезьян! – крикнул он. – Вы меня не знаете, потому что я из другого племени, но Тарзан пришел с миром или пришел драться – что вы выбираете? Тарзан будет говорить с вашим царем. – И с этими словами он протиснулся вперед через самок и молодежь, которые теперь расступились перед ним, оставив узкий проход, по которому он попал во внутренний круг.

Самки и балу ворчали и ощетинивались, когда он проходил рядом, однако никто не препятствовал ему, и так он дошел до внутреннего круга, состоявшего из самцов. Здесь его встретили оскаленные клыки и рычащие, страшно искаженные морды.

– Я – Тарзан, – повторил он. – Тарзан пришел танцевать дум-дум со своими собратьями. Где ваш царь?

Он снова протолкнулся вперед, а девушка на дереве прижала ладони к щекам, глядя широко распахнутыми глазами, как этот безумец движется навстречу страшной смерти. В следующий миг они набросятся на него, будут рвать и терзать, пока это совершенное тело не обратится в лоскуты, однако же и второе кольцо разомкнулось, и, хотя обезьяны рычали и угрожали ему, они не нападали, и наконец он оказался во внутреннем круге рядом с барабаном и поглядел прямо на громадного обезьяньего царя.

Он снова заговорил.

– Я – Тарзан из племени обезьян! – крикнул он. – Тарзан пришел, чтобы жить со своими собратьями. Он пришел с миром и уйдет с миром или же будет убивать, но он все равно пришел и останется. Так что же, Тарзан будет танцевать дум-дум в мире со своими собратьями или Тарзану сначала придется убить?

– Я – Голат, царь обезьян, – взвизгнул в ответ крупный самец. – Я убью! Я убью! Я убью! – И, испустив злобный рык, он бросился на тармангани.

Человек-обезьяна, пока девушка наблюдала за ним, казался совершенно неготовым к нападению, и она ожидала, что от первого же удара он упадет на землю и погибнет. Громадный самец подошел почти вплотную, растопырив широкие ладони и готовый схватить, прежде чем Тарзан сделал какое-то движение, но когда он сделал его, то мог бы своей быстротой посрамить даже Ару, молнию. Как Хиста-змея бросается головой вперед, так метнулась вперед левая рука человека-зверя, когда он схватил противника за левое запястье. Быстрый поворот, и правая рука самца оказалась намертво зажата под правой подмышкой противника в приеме джиу-джитсу, которому Тарзан научился среди цивилизованных людей, – этот захват мог бы с легкостью сломать крупные кости, этот захват сделал самца совершенно беспомощным.

– Я – Тарзан из племени обезьян! – прокричал человек-обезьяна. – Будет Тарзан танцевать в мире или Тарзан будет убивать?

– Я убью! Я убью! Я убью! – завизжал Голат.

С проворством кошки Тарзан перебросил царя обезьян через бедро, заставив распластаться на земле.

– Я – Тарзан, повелитель всех обезьян! – крикнул он. – Решим дело миром?

Голат, вконец разъяренный, вскочил на ноги и снова пошел в атаку со своим боевым кличем:

– Я убью! Я убью! Я убью!

И снова Тарзан встретил его внезапным захватом, которого глупый самец, не знающий о подобном, никак не мог избежать, – захват и бросок вызвали восторженный вопль заинтересовавшейся публики, и вдруг девушка усомнилась, а точно ли этот человек безумен, – очевидно, он был в полной безопасности среди человекообразных обезьян, ведь она видела, как он опрокинул на спину Голата, а затем перебросил его через плечо. Царь обезьян ударился головой и остался лежать очень смирно.

– Я – Тарзан из племени обезьян! – выкрикнул человек-обезьяна. – Я пришел танцевать дум-дум со своими собратьями. – И он сделал шаг в сторону барабанщиц, которые немедленно принялись отбивать танцевальный ритм, от которого отвлеклись, чтобы посмотреть, как их царь уничтожит глупого тармангани.

В этот момент Голат поднял голову и медленно встал во весь рост. Тарзан подошел к нему.

– Я – Тарзан из племени обезьян! – крикнул он. – Будет теперь Тарзан танцевать дум-дум со своими собратьями или сначала он будет убивать?

Голат перевел взгляд налитых кровью глаз на лицо тармангани.

– Кагода! – прокричал он. – Тарзан из племени обезьян будет танцевать дум-дум со своими собратьями, и Голат будет танцевать с ним!

И девушка на дереве увидела, как дикий человек принялся подпрыгивать, изгибаться и топать ногами вместе с дикими обезьянами, совершая древний обряд дум-дум. Его вопли и рев были еще более звериными, чем у самих зверей. Его красивое лицо искажалось от дикой ярости. Он колотил себя в широкую грудь и издавал боевой клич, пока его гладкое загорелое тело терлось о косматые шкуры собратьев. Это было невероятно странно, это было удивительно, и, в своей примитивной дикости, это было не лишено красоты – вся эта странная сцена, которую она наблюдала, сцена, какой, наверное, никогда не видывал никто из людей, и все же, несмотря ни на что, это было жутко.

Пока девушка зачарованно наблюдала, какое-то едва уловимое движение на дереве позади нее заставило ее повернуть голову, и там, у нее за спиной, сверкнули отраженным лунным светом два больших желтовато-зеленых глаза. Ее нашел Шита-леопард.

Зверь был так близко, что мог бы протянуть широкую лапу с мягкими подушечками и коснуться ее. Времени на размышления не было, не было времени взвешивать шансы или выбирать варианты. Она поддалась импульсу, вызванному испугом, и с громким криком спрыгнула с дерева на поляну.

И моментально обезьяны, теперь уже обезумевшие от воздействия танца и лунного света, обернулись, чтобы узнать, что им помешало. Они увидели самку тармангани, беспомощную и одинокую, и они двинулись на нее. Шита-леопард, знавший, что даже Нума-лев – разве только одуревший от голода – не осмелится мешать большим обезьянам, когда они танцуют дум-дум, беззвучно растворился в ночи, отправившись искать ужин в другом месте.

Тарзан, обернувшийся вместе с другими обезьянами, чтобы выяснить, что же прервало их, увидел девушку, узнал ее и оценил грозившую ей опасность. Она снова может погибнуть от рук других, но с чего бы ему переживать! Только он знал, что не имеет права допустить ее гибель, и, хотя от этого осознания ему было стыдно за себя, приходилось признавать правду.

Самки из внешнего кольца подступили к девушке почти вплотную, когда Тарзан прыгнул, оказавшись среди них и тяжелыми тумаками раскидав по сторонам; затем, когда самцы ринулись, чтобы поучаствовать в убийстве, которое, как они решили, готов совершить их новый обезьяноподобный сородич, чтобы забрать всю добычу себе, они увидели, как он развернулся к ним, обхватив рукой незнакомое существо, словно защищая.

– Это самка Тарзана, – произнес он. – Не смейте причинять ей вред.

Только так он мог заставить их понять, что убивать ее нельзя. Он был рад, что она не понимает его слов. Было и без того унизительно заявлять подобное диким обезьянам, когда речь идет о заклятом враге.

И вот Тарзан из племени обезьян снова был вынужден защищать женщину пруссаков. Глухо ворча, он пробормотал себе под нос оправдание:

– Она ведь женщина, а я не немец, значит иначе попросту нельзя!