Лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик, Королевские военно-воздушные силы, отправился на разведку. До британского штаба в Германской Восточной Африке дошли сведения или, вернее сказать, слухи, что враг высадил на западном побережье подкрепление, которое уже движется маршем через Черный континент на помощь своим колониальным войскам. На самом деле предполагалось, что маршировать новой армии еще дней десять-двенадцать. Конечно, подобное было просто смехотворно – абсурдно, – однако на войне часто происходят абсурдные вещи, кроме того, ни один хороший генерал не оставит малейшие слухи о перемещениях вражеской армии непроверенными.

Потому лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик летел на запад на малой высоте, наметанным глазом высматривая армию пруссаков. Под ним расстилались бескрайние леса, где германская армия могла бы затаиться, совершенно скрытая из виду, настолько густыми были раскидистые кроны высоких деревьев. Чудесная панорама с горами, лугами и пустыней осталась позади, однако молодой лейтенант не увидел ни единого человека.

Не теряя надежды обнаружить хоть какие-нибудь признаки перемещения армии – брошенный грузовик, сломанный орудийный лафет или следы лагерной стоянки, – он забирался на запад все дальше и дальше, пока, уже далеко за полдень, над усеянной точками отдельных деревьев долиной, через которую вилась река, он решил поворачивать обратно на аэродром. Придется лететь по прямой на предельной скорости, чтобы преодолеть это расстояние до темноты; поскольку топлива у него было в избытке и машина надежная, у него не возникло ни малейших сомнений, что он достигнет своей цели. И как раз в этот момент мотор биплана заглох.

Он находился так низко над землей, что не было смысла искать иное решение, кроме посадки, к тому же сейчас под ним тянулась открытая местность, тогда как прямо на востоке начинался большой лес, где заглохший мотор будет означать для него жесткую посадку с неизбежными ранениями и, может быть, гибель, и потому он сел на лугу недалеко от извилистой реки и принялся возиться с мотором.

Работая, он насвистывал какой-то мотивчик, какую-то мелодию, популярную в мюзик-холлах Лондона год назад, и можно было подумать, что он работает где-нибудь на летном поле в безопасной Англии, окруженный многочисленными товарищами по оружию, а вовсе не в одиночестве посреди неисследованных дебрей Африки. Для этого человека было обычным делом сохранять полную невозмутимость в любых обстоятельствах, хотя его внешность никак не позволяла угадать в нем настоящего героя.

Лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик был светловолосый, голубоглазый и худощавый, и его мальчишески румяное лицо смотрелось бы уместнее в обстановке роскоши, праздности и всевозможных удобств, чем там, где жизнь предъявляет суровые требования.

Причем юный лейтенант воспринимал ближайшее будущее и окружающую обстановку не только с внешней беззаботностью, он действительно так чувствовал. И то, что местность вокруг вполне может кишеть бесчисленными врагами, похоже, ни в коей мере его не тревожило. Он погрузился в работу, старательно исправляя неполадки в моторе и удостоив окружающий пейзаж всего лишь беглым взглядом. И лес на востоке от него, и более далекие джунгли вдоль извилистой реки могли бы вместить целую армию кровожадных дикарей, однако ни то ни другое не вызвало хотя бы мимолетного интереса у лейтенанта Смита-Олдвика.

Но даже если бы он посмотрел, весьма сомнительно, что заметил бы два десятка фигур, скорчившихся под прикрытием подлеска на самой кромке джунглей. Встречаются люди, о которых говорят, за неимением лучшего определения, будто они обладают шестым чувством – разновидностью интуиции, сообщающей о незримой опасности. Пристальный взгляд притаившегося наблюдателя вызывает у таких людей предостерегающее ощущение тревоги, однако, хотя двадцать пар глаз дикарей были сосредоточены на лейтенанте Гарольде Перси Смите-Олдвике, этот факт не породил никакого ответного предчувствия грядущей опасности в его умиротворенной душе. Он спокойно напевал себе под нос, а затем, покончив с ремонтом, минуты две опробовал мотор, затем заглушил и спустился на землю, намереваясь размять ноги и покурить, прежде чем лететь обратно в лагерь. И сейчас, в первый раз, он обратил внимание на местность вокруг, в тот же миг восхитившись и первозданной дикостью, и красотой пейзажа. Испещренный точками деревьев луг чем-то напомнил ему английский парковый лес, а то, что дикие звери и дикие люди могут составлять часть столь мирной картины, казалось весьма маловероятным.

Великолепные цветки на пышном кусте чуть поодаль от его машины привлекли его эстетский взор, и он, дымя сигаретой, подошел, чтобы рассмотреть их поближе. Когда он наклонился над кустом, росшим примерно в ста ярдах от его самолета, Нумабо, вождь вамабо, выбрал именно этот момент, чтобы выскочить из засады и повести своих людей в атаку на белого человека.

Молодой англичанин в первый раз догадался об опасности, услышав хор диких воплей, раздавшихся в лесу у него за спиной. Обернувшись, он увидел два десятка голых чернокожих воинов, которые стремительно приближались к нему. Они бежали, сбившись в кучу, а когда оказались ближе, скорость их бега заметно уменьшилась. Лейтенанту Смиту-Олдвику хватило одного беглого взгляда, чтобы понять: они уже слишком близко и движутся ему наперерез, лишив всяких шансов вернуться к машине, а еще он понял, что вид у них вполне себе воинственный и недобрый. Он увидел, что они вооружены копьями, луками и стрелами и запросто смогут, несмотря на его пистолет, победить его при первом же натиске. Не знал он об их тактике только того, что при любых признаках сопротивления они отступят, потому что это в природе чернокожих туземцев, но после многочисленных наступлений и отступлений, во время которых они будут доводить себя до исступления пронзительными криками, прыжками и танцами, они все же в конце концов наберутся решимости для последней атаки.

Нумабо бежал в первых рядах, и этот факт, с учетом его могучего телосложения и наиболее воинственного вида, делал его естественной мишенью, потому англичанин для первого выстрела прицелился именно в Нумабо. К несчастью для себя, он промазал, а ведь убийство вождя могло бы надолго отвадить остальных. Пуля прошла мимо Нумабо, угодив в грудь воину позади него, и, когда тот повалился вперед, громко вскрикнув, остальные повернулись спиной и отступили, однако, к негодованию лейтенанта, они, вместо того чтобы спрятаться в лесу, побежали к самолету, по-прежнему отрезая ему путь к спасению.

В итоге они остановились и снова повернулись к нему лицом. Они громко говорили и жестикулировали, а затем один из них подскочил в воздух, потрясая копьем и издавая боевой клич дикарей, что скоро оказало воздействие на его товарищей; прошло совсем немного времени, и уже все они принялись всячески демонстрировать силу в диком танце, укрепляя свою идущую на убыль храбрость, и быстро решились на новое наступление.

Вторая атака позволила им подойти к англичанину ближе, и, хотя он подстрелил еще одного, они успели метнуть в него два или три копья. У него оставалось теперь пять патронов, а предстояло разобраться еще с восемнадцатью воинами, и потому, если не удастся как-то их отпугнуть, его судьба, считай, решена.

То, что они могут расплачиваться за каждую попытку отнять его жизнь жизнью одного из своих, подействовало, и теперь дикари не спешили снова броситься в наступление, а когда все же отважились, то сделали это куда более осмысленно: они разделились на три отряда, почти окружив его, и двинулись вперед одновременно с разных сторон, в конце концов добравшись до него, хотя он не без пользы разрядил свой пистолет. Они как будто поняли, что у него закончились патроны, потому что теперь смыкали вокруг него кольцо с очевидным намерением взять его живым, ведь иначе они могли бы с легкостью истыкать его острыми копьями с безопасного для себя расстояния.

Минуты две-три они кружили вокруг него, пока Нумабо не сказал свое слово, и тогда они шагнули вперед все разом, и, хотя худощавый молодой лейтенант наносил удары налево и направо, уже скоро ему пришлось сдаться под натиском превосходящих сил – он упал под ударами древков копий, зажатых в темных руках.

Он был почти без сознания, когда его наконец дернули, ставя на ноги, и затем, связав ему руки за спиной, грубо толкнули в спину, погнав в сторону джунглей.

Пока конвоиры гнали его по узкой тропе, лейтенант Смит-Олдвик невольно задавался вопросом, почему они захотели взять его живым. Он понимал, что находится в самом сердце континента и его мундир ни о чем не говорит местным племенам, не имеющим ни малейшего представления о мировой войне, потому единственный вывод, к какому он пришел, – он попал в руки воинов местного царька, и его судьба будет теперь зависеть только от царственного каприза.

Они шли, наверное, полчаса, прежде чем англичанин увидел впереди, на небольшой поляне на берегу реки, крытые соломой хижины местных, торчавшие над грубым, но крепким частоколом, а в следующий миг его вытолкнули на деревенскую улицу, где его тут же окружило множество женщин, детей и воинов. Здесь он быстро сделался центром взволнованной толпы, которая, кажется, мечтала как можно быстрее прикончить его. Женщины свирепствовали сильнее мужчин, они били и царапали его, стоило им до него дотянуться, пока наконец не пришлось вмешаться Нумабо, вождю, чтобы сохранить пленника для того, что было задумано.

Пока воины расталкивали толпу, расчищая дорогу, по которой белого человека собирались вести к одной из хижин, лейтенант Смит-Олдвик увидел, как с дальнего конца деревни подходят несколько чернокожих, облаченных в обрывки немецких мундиров. Он изрядно удивился и сначала подумал даже, что наконец-то повстречал солдат той армии, которая, по слухам, движется со стороны западного побережья и которую он искал.

Горькая улыбка заиграла у него на губах, когда он подумал, при каких прискорбных обстоятельствах он узнал об этом, ведь, хотя слабая надежда на спасение его не покидала, он сознавал, что сможет сбежать отсюда и добраться до своей машины лишь по чистой случайности.

Среди чернокожих в оборванной немецкой униформе выделялся один огромный парень в кителе сержанта, и, когда его взгляд упал на британского офицера, он громко и взволнованно заорал, и тотчас же его товарищи подхватили этот крик и ринулись к пленнику.

– Где вы взяли этого англичанина? – спросил Усанга, чернокожий сержант, у вождя Нумабо. – С ним было еще много?

– Он спустился с неба, – ответил местный вождь, – в странной штуковине, которая летает как птица и которая сначала здорово нас напугала, но мы долго наблюдали и поняли, что она неживая, а когда этот белый человек отошел от нее, мы напали, и, хотя он убил нескольких моих воинов, мы схватили его, потому что мы, вамабо, храбрые люди и великие воины.

Усанга выпучил глаза.

– Он прилетел сюда по небу? – уточнил он.

– Да, – подтвердил Нумабо. – В здоровенной штуковине, похожей на птицу, и он спустился с неба. Штуковина до сих пор там, где спустилась, рядом с четырьмя деревьями у второго поворота реки. Мы оставили ее там, потому что не знаем, что она такое, и мы побоялись трогать ее, потому она до сих пор там, если только не улетела снова.

– Она не может улететь, – сказал Усанга, – когда в ней нет этого человека. Это ужасная штуковина, наполнявшая страхом сердца наших солдат, потому что она летала над нашими лагерями по ночам и сбрасывала на нас бомбы. Хорошо, что вы схватили этого белого человека, Нумабо, а не то он летал бы на своей большой птице над вашей деревней уже этой ночью и убивал бы ваших людей. Эти англичане очень злые белые люди.

– Больше он летать не будет, – пообещал Нумабо. – Человеку не полагается летать по воздуху, только злые демоны умеют такое, и Нумабо, вождь, проследит, чтобы этот белый человек больше такого не делал. – И с этими словами он грубо толкнул молодого офицера в сторону хижины в центре деревни, где его и оставили под охраной двух крепких воинов.

На целый час или даже больше пленника предоставили самому себе, и он старательно, хотя и тщетно пытался ослабить путы на запястьях, но затем его занятие прервало появление чернокожего сержанта Усанги, который вошел в хижину и приблизился к нему вплотную.

– Что они собираются со мной делать? – спросил англичанин. – Моя страна не воюет с этим народом. Ты говоришь на их языке. Скажи им, что я не враг, что мы дружим с чернокожим народом и они должны отпустить меня с миром.

Усанга захохотал.

– Да они не отличают немцев от англичан, – ответил он. – Им плевать, кто ты такой, главное, что ты белый и ты враг.

– В таком случае зачем они захватили меня в плен? – спросил лейтенант.

– Иди сюда, – сказал Усанга и подвел англичанина к двери хижины. – Смотри. – Он нацелил черный указательный палец в конец деревенской улицы, где между хижинами было оставлено широкое пустое пространство – подобие площади.

Там лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик увидел нескольких негритянок, которые укладывали вязанки хвороста вокруг столба и разводили костры под несколькими большими котлами для приготовления пищи. Мрачный смысл всего этого был очевиден.

Усанга внимательно наблюдал за белым человеком, но если он надеялся порадоваться, увидев на его лице страх, то его ждало разочарование, потому что молодой лейтенант лишь повернулся к нему, пожимая плечами.

– Вот как! Неужели твои болваны собираются меня съесть?

– Это не мой народ, – уточнил Усанга. – Мы человеческого мяса не едим, а вот вамабо едят. Это они тебя съедят, зато мы убьем тебя для пира, англичанин.

Англичанин остался стоять в двери хижины, заинтересованный зритель, глядящий на приготовления к грядущему пиршеству, которое будет означать столь жуткий конец его земного существования. Нельзя сказать, что он не испытывал страха, но даже если испытывал, то изумительно скрывал его под непроницаемой маской хладнокровия. Даже на неотесанного Усангу храбрость жертвы, должно быть, произвела сильное впечатление, ведь он пришел сюда, чтобы поиздеваться и помучить беспомощного пленника, но не стал делать ничего подобного, удовольствовавшись лишь проклятиями в адрес белой расы в целом и англичан в частности, поскольку британские авиаторы вселяли настоящий ужас в туземную армию Германии в Восточной Африке.

– Никогда больше, – подытожил он, – твоя огромная птица не будет летать над нашим народом, сбрасывая смерть с небес. Усанга лично проследит. – И он резко зашагал к своим бойцам, сбившимся в кучу возле столба, где они смеялись, перебрасываясь шутками с женщинами.

Спустя несколько минут англичанин увидел, как они выходят в деревенские ворота, и его мысли снова сосредоточились на разных безнадежных планах побега.

В нескольких милях к северу от деревни, на небольшом косогоре над рекой, где джунгли отступали, не доходя до начала подъема и оставляя несколько акров травянистой равнины с отдельными деревьями, мужчина и девушка старательно сооружали заграждение от диких зверей, в центре которого уже поднималась крытая соломой хижина.

Они работали почти в полном молчании, лишь время от времени нарушая его каким-нибудь вопросом.

Если не считать набедренной повязки, мужчина был голый, его гладкая кожа под воздействием солнца и ветра давно уже обрела коричневый оттенок. Он двигался с легкой грацией лесного кота, а когда поднимал тяжелые бревна, то делал это без всякого усилия, словно в руках у него ничего не было вовсе.

Когда он не смотрел на девушку, а смотрел он в ее сторону очень редко, девушка невольно обращала свой взгляд на него, и в такие моменты на ее лице неизменно отражалось недоумение, словно он был для нее какой-то загадкой, которую она не в силах разрешить. На самом деле ее отношение к нему было пронизано благоговением, поскольку за короткое время их знакомства она успела обнаружить, что в этом прекрасном внешне, похожем на божество великане тесно сливаются все качества сверхчеловека и дикого зверя. Поначалу она ощущала только бездумный ужас женщины, вполне естественный, учитывая ее незавидное положение.

Оказаться совершенно одной посреди неизведанных диких земель Центральной Африки вместе с дикарем было страшно само по себе, но ощущать, ко всему прочему, что этот человек твой заклятый враг, что он ненавидит тебя и всех твоих соплеменников и в довершение ко всему должен испытывать к тебе особую неприязнь, ведь это же ты когда-то ударила его по голове, – все это не оставляло даже тени надежды, что он может хоть сколько-нибудь сопереживать ей.

Впервые она увидела его уже несколько месяцев назад, когда он ворвался в штаб высшего германского командования в Восточной Африке и утащил невезучего майора Шнайдера, о котором с тех пор не было ни слуху ни духу; затем она повстречала его снова, и в тот раз он спас ее от когтей льва, после чего объяснил, что видел ее в британском лагере и теперь берет в плен. Как раз тогда она и оглушила его рукоятью пистолета, чтобы бежать. И то, что он не собирается мстить ей лично за этот поступок, стало очевидно в Вильгельмстале, в ту ночь, когда он убил гауптмана Фрица Шнайдера, а ее и пальцем не тронул.

Нет, она никак не могла его понять. Он ненавидел ее и в то же время защищал ее, что стало очевидно снова, когда он не дал огромным обезьянам разорвать ее на клочки после ее побега из деревни вамабо, куда привел ее в качестве пленницы Усанга, чернокожий сержант, но чего ради он спасает ее? С какой зловещей целью этот дикий враг оберегает ее от посягательств других обитателей жестоких джунглей? Она пыталась отделаться от мысли о своей возможной судьбе, однако та упорно возвращалась, хотя девушка была вынуждена признавать каждый раз, что в поведении этого человека ничто не подкрепляет ее страхи. Она подходила к нему, наверное, с той меркой, какой научили ее мерить другие, и поскольку она видела в нем дикаря, то подозревала, что вряд ли стоит ждать от него большей галантности, чем от тех цивилизованных людей, с которыми она была знакома.

Фройляйн Берта Кирхер была по натуре общительной и жизнерадостной девушкой. Ей были несвойственны меланхолические недобрые предчувствия, и больше всего она тосковала по обществу себе подобных и по возможности делиться мыслями – тому, что обозначает разницу между человеком и низшими животными. Тарзан же, со своей стороны, довольствовался своим обществом. Долгие годы полуодиночества среди существ, чьи способности к словесному выражению мыслей были ограничены, научили его почти полностью полагаться на собственные силы в поисках развлечений.

Его живой разум никогда не пребывал в праздности, но, поскольку его товарищи по джунглям не могли ни последовать за полетом его фантазии, ни понять образы, которые порождал человеческий ум, он давно уже научился держать все это при себе; вот и сейчас он не ощущал необходимости делиться с кем-либо своими мыслями. Этого факта, вкупе с его неприязнью к девушке, было достаточно, чтобы он ограничивался лишь самыми необходимыми словами, и потому они работали вместе в тишине. Но Берта Кирхер не была бы женщиной, если бы уже скоро не обнаружила, что иметь рядом с собой собеседника, который не отвечает, чертовски неприятно. Ее страх перед этим человеком понемногу отступал, и ее терзали бесчисленные вопросы без ответов о его планах на будущее и о том, есть ли в этих планах место для нее, а заодно и вопросы, касающиеся его личности, ведь она не могла не заинтересоваться его прошлой жизнью и его нынешним таким странным одиноким пребыванием в джунглях, а также его дружеским общением с дикими обезьянами, среди которых она видела его недавно.

Пока ее страхи рассеивались, она собралась с духом, чтобы обратиться к нему, и спросила, что он собирается делать, когда хижина и заграждение будут достроены.

– Я иду на западное побережье, где родился, – ответил Тарзан. – Когда, я не знаю. У меня впереди вся жизнь, а в джунглях нет причин для спешки. Мы тут не носимся сломя голову с места на место, как это делаете вы во внешнем мире. Вот побуду здесь и отправлюсь на запад, но сначала я должен убедиться, что у вас будет безопасное место, где можно ночевать, и что вы научились обеспечивать себя всем необходимым. На это уйдет какое-то время.

– Вы собираетесь оставить меня здесь одну? – воскликнула девушка, и в ее голосе прозвучал страх, вызванный подобной перспективой. – Вы бросите меня здесь одну, посреди кошмарных джунглей, как добычу для диких зверей и диких людей, в сотнях миль от поселений европейцев, в том месте, куда, судя по всему, никогда не ступала нога цивилизованного человека?

– Почему же нет? – удивился Тарзан. – Я вас сюда не звал. Разве кто-нибудь из ваших людей стал бы лучше обходиться с женщиной врага?

– Да! – воскликнула она. – Конечно стали бы! Никто из людей моей расы не бросил бы беззащитную белую женщину в таком жутком месте.

Тарзан пожал широкими плечами. Разговор казался ему бессмысленным и раздражал более всего по той причине, что велся на немецком языке, который вызывал у него отвращение в не меньшей мере, чем люди, на нем говорящие. Он жалел, что девушка не говорит по-английски, а потом его осенило: он же видел ее переодетой в британского офицера в британском же лагере, когда она занималась там своей гнусной работой в пользу немцев, значит она должна говорить по-английски, и он спросил ее об этом.

– Разумеется, я говорю по-английски, – воскликнула она, – только я не знала, что говорите вы.

Тарзан поглядел с недоумением, но не стал ничего объяснять. Он лишь подумал, с чего это девушка усомнилась, говорит ли англичанин по-английски, но затем до него внезапно дошло, что она, вероятно, видит в нем просто дикаря из джунглей, который по случайности освоил немецкий, поскольку обитал в тех краях, где у немцев колонии. Ведь именно там она увидела его впервые, скорее всего, она не подозревает, что он по рождению англичанин, а его дом когда-то был в Британской Восточной Африке. Оно и к лучшему, подумал он, что она почти ничего не знает о нем, ведь чем меньше она знает, тем больше ему удастся выяснить о ее службе у немцев и о немецкой шпионской системе в целом, которую она представляет; он решил, пусть она и дальше думает, что он просто тот, кем кажется ей, – дикий обитатель диких джунглей, человек без роду и племени, который в равной степени ненавидит всех белых; надо сказать, именно так она и думала. Этим прекрасно объяснялись его нападения на майора Шнайдера и на брата майора, гауптмана Фрица.

Они снова работали в молчании, сооружая заграждение от зверей, которое было уже почти готово, и девушка помогала мужчине всем, чем только могла. Тарзан был вынужден с неохотой признать, что она старается от души, хотя это попросту больно – собирать и укладывать колючие кусты, которые послужат им временной защитой от бродячих хищников. Ее руки и ладони покрывали кровавые следы от уколов бесчисленных шипов, впивавшихся в нежную кожу, и, хотя она была врагом, Тарзан невольно испытывал угрызения совести, что позволил девушке заниматься подобной работой, и наконец велел ей прекратить.

– Почему? – удивилась она. – Мне не больнее, чем, должно быть, вам, и это ограждение делается ради и моей защиты тоже, не вижу причин, почему бы мне не внести свою лепту.

– Вы ведь женщина, – ответил Тарзан. – Это не женская работа. Если хотите сделать что-нибудь полезное, берите вон те тыквы-горлянки, которые я принес утром, и наполните их водой из реки. Она может вам потребоваться, пока меня не будет.

– Пока вас не будет… – повторила она, – вы уходите?

– Когда заграждение будет готово, я отправлюсь за мясом, – пояснил он. – Завтра уйду снова, возьму вас с собой и покажу, как вы будете охотиться, когда меня не будет.

Не возразив ни слова, она взяла горлянки и отправилась на реку. Пока она наполняла их, в голове вертелись болезненные мысли о будущем. Она понимала, что Тарзан вынес ей смертный приговор, и, как только он уйдет отсюда, ее судьба будет решена, ведь это всего лишь вопрос времени – очень короткого времени, – когда мрачные джунгли погребут ее, ведь разве может одинокая женщина хотя бы надеяться успешно противостоять диким разрушительным силам, которые по большей части и составляют жизнь джунглей.

Она так погрузилась в мрачные размышления о будущем, что не услышала и не увидела того, что приближалось к ней в настоящем. Она машинально наполнила сосуды, вытащила их наверх и медленно повернулась, чтобы вернуться по своим следам к заграждению от диких зверей, и тут же сдавленно вскрикнула и отпрянула назад от зловещей фигуры, нависшей над ней и отрезавшей ей путь к хижине.

Голат, царь обезьян, кормился немного в стороне от своего племени и увидел, как женщина идет к реке за водой. Именно он и преградил ей путь, когда она собиралась пойти обратно с полными сосудами. Голат не был привлекательным существом, если судить по стандартам цивилизованного человечества, хотя самки его племени и сам Голат считали его блестящую темную шерсть, подернутую серебром, огромные руки, достающие до колен, и заостренную голову, втянутую в могучие плечи, чрезвычайно красивыми. Его недобрые, налитые кровью глазки и широкий нос, растянутый рот и здоровенные боевые клыки лишь усиливали очарование этого лесного Адониса в глазах самок.

Несомненно, в его маленьком диком разуме твердо засело убеждение, что эта странная самка, принадлежавшая тармангани, должна смотреть с восхищением на столь прекрасного самца, как Голат, ведь сам-то он уверен, что его красота неизмеримо превосходит достоинства безволосой белой обезьяны.

Но Берта Кирхер видела лишь страшного зверя, свирепую и жуткую карикатуру на человека. Знал бы Голат, какие мысли проносятся в ее голове, он, должно быть, ужасно расстроился бы, впрочем, не исключено, что он списал бы это на ее дурной вкус. Тарзан услышал крик девушки и, подняв голову, немедленно увидел причину ее испуга. Легко перескочив через заграждение, он быстро побежал к ней, а Голат между тем склонился к девушке, выражая свои чувства низким гортанным ворчаньем, тогда как для нее его самые деликатные заигрывания звучали как рычание разозленного зверя. Приблизившись, Тарзан громко окликнул обезьяну, и девушка услышала от человека те же звуки, которые только что срывались с губ человекообразной обезьяны.

– Я не причиню вреда твоей самке, – отвечал Голат Тарзану.

– Я это знаю, – ответил человек-обезьяна, – но вот она не знает. Она как Нума и Шита, не понимает нашей речи. Она уверена, что ты желаешь ей зла.

К этому моменту Тарзан уже стоял рядом с девушкой.

– Он не причинит вам вреда, – сказал он ей. – Не нужно бояться. Эта обезьяна усвоила преподанный урок. Он понял, что Тарзан – повелитель джунглей. Он не навредит тому, что принадлежит Тарзану.

Девушка бросила быстрый взгляд на лицо мужчины. Ей было очевидно, что произнесенные им слова ничего для него не значат, он говорит о праве собственности, но это, как и заграждение от зверей, всего лишь еще один способ ее защитить.

– Но я его боюсь, – сказала она.

– Нельзя показывать свой страх. Вас часто будут окружать эти обезьяны. И в такие моменты вы будете в безопасности, как никогда. Прежде чем уйти, я обеспечу вас средствами защиты от них, если по какой-то случайности кто-то из них ополчится на вас. На вашем месте я бы искал их общества. Очень немногие звери в джунглях осмеливаются нападать на больших обезьян, когда те собираются вместе. Если вы покажете им свой страх, они извлекут из этого выгоду для себя, и тогда ваша жизнь будет под постоянной угрозой. Особенно самки станут вас преследовать. Я дам им знать, что у вас имеются средства защиты, способные их убивать. Если потребуется, я покажу вам, как именно, и тогда они станут уважать и бояться вас.

– Я постараюсь, – пообещала девушка, – но кажется, это будет нелегко. Он самое пугающее создание, какое я когда-либо видела.

Тарзан улыбнулся.

– Несомненно, он думает то же самое о вас, – сказал он.

К этому времени на поляну вышли и другие обезьяны, и теперь они стояли в центре приличной группы, включавшей в себя нескольких самцов, нескольких молодых самок и еще нескольких самок постарше, с маленькими балу, которые цеплялись за шерсть у них на спине или резвились у них под ногами. Хотя все уже видели девушку в ночь обряда дум-дум, когда Шита вынудил ее спрыгнуть из укрытия на арену, где они танцевали, они все равно разглядывали ее с огромным любопытством. Некоторые самки подошли совсем близко и принялись дергать ее за одежду, обсуждая что-то между собой на своем странном языке. Девушка, собрав волю в кулак, сумела пройти через это испытание, не выказав даже намека на тот ужас и отвращение, какие она испытала. Тарзан пристально наблюдал за ней с легкой улыбкой на лице. Он совсем недавно снова общался с цивилизованными людьми и потому не мог не понимать, какие мучения она испытывает, однако он не ощущал никакой жалости к этой женщине жестокого врага, которая, без сомнений, заслужила самые страшные страдания, какие только можно придумать. Но, несмотря на свои чувства к ней, он невольно восхитился подобной изумительной демонстрацией храбрости. Он резко обернулся к обезьянам.

– Тарзан идет охотиться для себя и своей самки, – сказал он Голату. – Самка останется здесь, – он указал на хижину. – Проследи, чтобы никто из племени ее не обидел. Ты понимаешь?

Большой самец кивнул.

– Мы ее не обидим, – пообещал Голат.

– Не обидите, – согласился Тарзан. – Потому что, если обидите, Тарзан вас убьет. – После чего он обернулся к девушке. – Идемте, – сказал он, – я сейчас отправляюсь на охоту. А вам лучше остаться в доме. Обезьяны обещали, что не тронут вас. Я оставлю вам копье. Это наилучшее оружие на случай, если вам придется защищаться, но я сомневаюсь, что в то короткое время, пока меня не будет, вам угрожает какая-нибудь опасность.

Он дошел вместе с ней до заграждения, и, когда она вошла, он закрыл вход колючим кустом, повернувшись в сторону леса. Она смотрела, как он пересекает открытое пространство, такой легкой, кошачьей походкой, и в каждом его движении чувствуется грация, такая естественная для этой соразмеренно развитой, идеальной фигуры. Она увидела, как на кромке леса он легко поднялся на дерево и скрылся из глаз, после чего она вошла в хижину и, как истинная женщина, бросилась на пол и разрыдалась.