У Тарзана из племени обезьян было гадко на душе. Немецкая шпионка, Берта Кирхер, была у него в руках, а он отпустил ее целой и невредимой. Да, правда, что он расправился с гауптманом Фрицем Шнайдером, и унтер-лейтенант фон Госс тоже пал от его рук, а еще он обратил свою месть на всех немцев, принимавших участие в том походе, когда они убивали, насиловали и грабили в доме Тарзана в землях вазири. В живых оставался еще один офицер, с которым предстояло поквитаться, но его он никак не мог найти. И вот он искал лейтенанта Обергатца, тщетно, пока не узнал наконец, что того отправили на какое-то особое задание, то ли в Африке, то ли вовсе в Европе, – этого осведомитель Тарзана либо не знал, либо решил утаить.

Но Тарзан все равно терзался от того факта, что позволил чувствам удержать его руку в ту ночь, когда он мог бы запросто смести Берту Кирхер со своего пути, там, в гостинице Вильгельмсталя. Он стыдился своей слабости, и, хотя сведения, содержавшиеся в отнятой у нее бумаге, которую он передал начальнику британского штаба, помогли сорвать немецкую фланговую атаку, он все равно был сильно недоволен собой. И вероятно, корни этого недовольства крылись в понимании, что, выпади ему подобная возможность еще раз, он все равно сочтет неприемлемым для себя убить женщину, как это случилось в Вильгельмстале той ночью.

Тарзан списывал свою, как он это называл, слабость на лишающее мужества воздействие цивилизации, с которой он сблизился, и в глубине своего дикого сердца он питал презрение и к цивилизации, и к ее представителям – мужчинам и женщинам из цивилизованных стран мира. Он постоянно сравнивал их слабости, их пороки, их лицемерие и мелочное тщеславие с открытым и простым образом жизни своих диких товарищей по джунглям, и все в том же большом сердце он постоянно вел борьбу с подобными недостатками, и на его стороне билась еще одна могучая сила – любовь и верность Тарзана своим друзьям из цивилизованного мира.

Человек-обезьяна, взращенный дикими зверями среди диких зверей, трудно заводил друзей. Знакомых он насчитывал сотнями, но вот друзей были единицы. И за них он, без сомнений, отдал бы жизнь, как и они умерли бы за него; однако никого из них не было в рядах британской армии в Восточной Африке, и потому, до тошноты и омерзения насмотревшись на людей, ведущих эту жестокую, бесчеловечную войну, Тарзан твердо решил прислушаться к настойчивому зову далеких джунглей своей юности, поскольку немцы уже вовсю отступали, война в Восточной Африке была близка к завершению и он понял, что вся его дальнейшая помощь будет незначительно мала.

Он не приносил присяги королю, его не связывали теперь, когда не осталось обязательств моральных, никакие иные обязательства, и потому он исчез из британского лагеря так же таинственно, как появился несколькими месяцами раньше.

Уже не раз Тарзан возвращался к примитивной жизни только для того, чтобы снова обратиться к цивилизации из любви к своей подруге; теперь же, когда ее не стало, он чувствовал, что на этот раз он совершенно точно расстанется навсегда с местами скопления людей, он будет жить и умрет зверем среди зверей, рядом с которыми провел все годы от младенчества до зрелости.

От места назначения его отделяла лишенная дорог местность, поросшая нетронутыми доисторическими лесами, где, несомненно, он окажется первым человеком, чья нога ступит на девственную почву. И подобная перспектива ни в коей мере не смущала тармангани, – напротив, он ощущал нетерпение и вдохновение, потому что в его венах текла та самая благородная кровь, благодаря которой бо́льшая часть поверхности земли исследована людьми.

Проблемы пищи и воды, ставшие бы препятствием для обычного человека, вознамерившегося совершить подобную экскурсию, Тарзана нисколько не волновали. Дикие леса были местом его нормального обитания, а способность ориентироваться в них была для него естественна, как дыхание. Подобно прочим обитателям джунглей, он мог почуять воду с большого расстояния, и там, где мы с вами умерли бы от жажды, человек-обезьяна безошибочно выбирал правильное место, чтобы выкопать ямку и добыть влагу.

Несколько дней Тарзан шел по краям, богатым дичью и источниками воды. Он двигался неспешно, охотился и ловил рыбу, заново братался или же ссорился с прочими дикими насельниками джунглей. Вот теперь ему попался Ману, маленькая обезьянка, который застрекотал и забранился на могучего тармангани, а в следующий миг предупредил его, что Хиста-змея лежит, свернувшись кольцами, в высокой траве впереди. Тарзан расспросил Ману о больших обезьянах – мангани – и узнал, что в этой части джунглей таких обитает немного да и те в это время года кормятся дальше на севере.

– Но есть еще болгани, – доложил Ману. – Хочешь познакомиться с болгани?

В тоне Ману прозвучала едва ли не глумливая насмешка, и Тарзан понял, что маленький Ману считает могучего болгани-гориллу самым страшным из всех зверей. Тарзан выкатил колесом широченную грудь и ударил в нее стиснутым кулаком.

– Я – Тарзан! – воскликнул он. – Тарзан убил такого болгани, когда был еще балу. Тарзан ищет мангани, своих собратьев, а болгани он не ищет, потому пусть болгани держится подальше от Тарзана.

Ману, маленькая обезьянка, был потрясен, потому что в джунглях принято не только хвастать, но и верить хвастовству. И тут он решил, что подробнее расскажет Тарзану о мангани.

– Они ходят туда, туда и туда, – сказал он, широко взмахнув коричневой лапкой и указав сначала на север, затем на запад и на юг. – Вон там, – он указал прямо на запад, – богатая кормежка, только путь пересекает огромная пустыня, где нет ни еды, ни воды, потому они ходят туда вот так. – И он снова начертил в воздухе полукруг, объясняя Тарзану, в какой большой обход приходится идти человекообразным обезьянам, чтобы добраться до своих угодий на западе.

Это было вполне в духе мангани, которые были ленивы и не стремились двигаться быстро, однако для Тарзана прямой путь будет самым лучшим. Он пересечет засушливую местность и выйдет в богатые леса за треть того времени, какое потребуется, чтобы забраться далеко на север, а потом по кругу идти назад. И потому он продолжил путь, двигаясь прямо на запад, к гряде невысоких гор, появившихся в поле зрения впереди, на широком плато, пустынном и усеянном камнями. Далеко впереди он увидел еще одну горную гряду, за которой, как он предчувствовал, и должны лежать те охотничьи угодья, куда захаживают мангани. Там он присоединится с ним и задержится немного, прежде чем продолжать путь к побережью и маленькому домику, построенному его отцом на берегу закрытой со всех сторон бухты на границе с джунглями.

У Тарзана было множество планов. Он перестроит и расширит домик своего детства, соорудит амбары, куда заставит больших обезьян натаскать запасов в урожайный сезон, чтобы использовать их затем в голодные времена, – ничего подобного большим обезьянам и во сне не приснится. И его племя будет жить там всегда, а он снова станет их царем, как это уже бывало в прошлом. Он попробует научить их кое-чему из того, что сам перенял у людей, – впрочем, зная образ мысли больших обезьян, как знал его Тарзан, он опасался, что его труды могут пойти прахом.

Человек-обезьяна ощутил на себе, что местность, которую он задумал пересечь, чрезвычайно трудна для перехода, труднее всего, что ему доводилось преодолевать. Плато часто прорезали каньоны, и на их преодоление уходили долгие часы утомительных усилий. Растительность была скудная и сплошь выцветшего коричневого цвета, из-за чего весь пейзаж нагонял тоску. Высокие скалы поднимались со всех сторон, куда доставал взгляд, частично покрытые едва заметной пылью, которая поднималась тучами от каждого шага. Солнце нещадно палило, и на небе не было ни облачка.

Целый день Тарзан с трудом тащился по этой уже ненавистной ему местности, и, когда солнце пошло на закат, дальние горы на западе, кажется, остались такими же далекими, как и утром. Человек-обезьяна не наблюдал никаких признаков жизни, если не считать Ска, зловещей птицы, которая без устали преследовала его с того момента, как он ступил в эту запекшуюся от солнца пустыню.

Ему не попалось даже какого-нибудь крошечного жучка, которого можно съесть, доказавшего бы, что жизнь здесь все-таки возможна, и Тарзану было нехорошо от голода и жажды, когда он улегся вечером отдохнуть. Он решил, что дальше пойдет ночью, по холодку, поскольку осознал, что даже силе Тарзана положен предел: там, где пищи нет, никому не удастся поесть, а там, где нет воды, никакие непревзойденные способности ориентироваться на местности не помогут ее отыскать. То был совершенно новый опыт для Тарзана – обнаружить в своей обожаемой Африке настолько пустынное и жуткое место. Даже в Сахаре имеются оазисы, а в этом пугающем мире не наблюдалось ни единого фута гостеприимной земли.

Впрочем, никаких дурных предчувствий он не испытывал, лишь желание попасть в ту чудесную страну, о которой рассказывал ему маленький Ману, хотя было очевидно, что придется путешествовать с обожженной кожей и пустым животом. И потому он шагал вперед до самого рассвета, пока снова не ощутил необходимость отдохнуть. Это случилось на краю очередного грандиозного каньона, восьмого из пересеченных им, отвесные стены которого вымотали бы по полной даже хорошо отдохнувшего человека, подкрепившегося пищей и водой, и в первый раз, заглянув на дно пропасти, а затем переведя взгляд на противоположную стену, по которой ему предстояло подняться, Тарзан ощутил, как нехорошие предчувствия начали проникать в его сознание.

Смерти он не боялся – воспоминания об убитой подруге были настолько свежи, что он едва ли не призывал смерть, – и все же внутри его был силен основополагающий инстинкт самосохранения, и неукротимая жажда жизни все равно заставляла его изо всех сил противиться Великому Жнецу до тех пор, пока ему, вступив в самую последнюю свою битву, не придется уступить превосходящей силе.

По земле рядом с ним медленно скользила тень, и, подняв голову, человек-обезьяна увидел Ска, стервятника, который описывал широкий круг над ним. Угрюмый и настойчивый предвестник зла возродил в человеке новую решимость. Он поднялся, приблизился к краю ущелья, а затем обернулся, задрав лицо к кружившей хищной птице, и во всю мощь своих легких выкрикнул вызов самца обезьяны.

– Я – Тарзан, – прокричал он, – повелитель джунглей! Тарзан из племени обезьян не достанется Ска, пожирателю падали. Возвращайся к логову Данго и кормись на объедках гиен, потому что Тарзан не оставит Ска ни косточки в этой пустынной земле смерти.

Но прежде чем он достиг дна каньона, ему снова пришлось осознать, что его огромные силы истощаются, и когда он, изможденный, упал у подножья отвесной скалы и увидел перед собой противоположную стену, которую предстояло преодолеть, он оскалил боевые клыки и зарычал. Целый час он отлеживался в прохладной тени у стены каньона. Вокруг него царила непроницаемая тишина – тишина могилы. Никаких хлопающих крыльями птичек, никаких гудящих насекомых, никаких шуршащих по камням рептилий – ничто живое не нарушало мертвенное молчание. Здесь поистине была долина смерти. Он ощущал гнетущее воздействие этого чудовищного места, но все же поднялся на ноги, встряхнулся, словно крупный лев, ведь разве он больше не Тарзан, могучий Тарзан из племени обезьян? Да, и могучим Тарзаном останется он до последнего удара своего дикого сердца!

Когда он пересекал дно каньона, то заметил что-то у основания боковой стены, к которой он приближался, что-то, резко выпадавшее из общего окружения и тем не менее казавшееся неотъемлемой частью мрачной сцены – как актер в декорациях тщательно продуманной постановки, – и, словно желая подчеркнуть аллегорию, безжалостные лучи Куду, подобно гигантскому прожектору, упав за край восточной стены, высветили то, что лежало у подножья западной.

И когда Тарзан подошел ближе, он увидел выбеленный череп и скелет поверх остатков одежды и частей доспеха, и все это настолько заинтересовало человека-обезьяну, что, изучая останки, он на время забыл о собственных горестях, задумавшись над удивительной историей, какую хранили эти безмолвные свидетели трагедии из давно минувших времен.

Кости сохранились просто отлично – судя по отсутствию каких-либо повреждений и переломов, плоть с них сняли стервятники; а вот остатки доспеха заставляли предположить, что лежат они здесь долгие годы. В этом защищенном месте, где не было ни морозов, ни проливных дождей, кости могли лежать веками, не распадаясь, поскольку здесь не было силы, чтобы разбросать или как-то потревожить их.

Рядом со скелетом лежали шлем из кованой меди и проржавевший стальной нагрудник, а по бокам – длинный прямой меч в ножнах и старинная аркебуза. Кости принадлежали крупному мужчине, человеку поразительной силы и жизненной энергии. Тарзан знал, что он должен был быть именно таким, чтобы забраться настолько глубоко в опасные дебри Африки в таком тяжелом и в то же время таком бесполезном облачении.

Человек-обезьяна бесконечно восхищался этим безымянным искателем приключений давным-давно минувших дней. Что за силища была у этого человека, какие славные истории о сражениях и о калейдоскопических превратностях судьбы, должно быть, хранил в себе когда-то этот выбеленный череп! Тарзан шагнул ближе, чтобы рассмотреть клочки одежды, все еще сохранявшиеся на костях. Все до единого кожаные фрагменты исчезли, несомненно склеванные Ска. Не сохранилась и обувь, если он носил обувь, зато несколько пряжек, разбросанных вокруг, заставляли предположить, что бо́льшая часть его доспеха была из кожи, хотя под костями одной руки покоился металлический цилиндр примерно восемь дюймов в длину и два – в диаметре. Подняв этот футляр, Тарзан увидел, что он покрыт толстым слоем лака и с легкостью перенес испытания временем, сохранившись в том же идеальном состоянии, в каком был в тот день, когда его владелец погрузился в свой последний, самый долгий сон, наверное, несколько столетий назад.

Изучая цилиндр, он обнаружил, что один его конец закрыт завинчивающейся крышкой, которая после некоторого усилия поддалась, явив на свет свернутый в трубочку пергамент; человек-обезьяна вытащил и развернул его, обнаружив несколько пожелтевших от возраста листков, плотно исписанных убористым почерком на языке, в котором он узнал испанский, но прочесть не смог. На последнем листке была схематично набросана карта со множеством отмеченных на ней точек, и все это было совершенно непонятно Тарзану, потому он, быстро просмотрев бумаги, сунул их обратно в металлический футляр, завинтил крышку и хотел уже бросить обратно на землю рядом с безмолвными останками бывшего владельца, когда вдруг, охваченный неудовлетворенным любопытством, убрал футляр в свой колчан со стрелами, хотя и мрачно подумал при этом, что спустя несколько столетий эту вещицу, может быть, кто-нибудь найдет снова, рядом с его собственными выбеленными костями.

После чего, бросив прощальный взгляд на древний скелет, он приступил к восхождению по западной стене каньона. Медленно, с многочисленными остановками на отдых, он подтягивал наверх слабеющее тело. Снова и снова он соскальзывал обратно от одного только изнеможения и лишь по счастливой случайности не сорвался на дно каньона. Сколько времени ушло на подъем по той жуткой стене, он не смог бы определить, и когда наконец он втащил себя наверх, то упал, ослабевший и задыхающийся, слишком измученный, чтобы подняться на ноги или хотя бы отодвинуться на несколько дюймов подальше от опасной кромки пропасти.

Наконец он встал, очень медленно и с очевидным усилием, сначала на колени, затем, преодолевая себя, на ноги; однако же, проявив неукротимую волю, он внезапно расправил плечи и решительно тряхнул головой, двинувшись вперед на шатких ногах, чтобы и дальше доблестно бороться за выживание. Он всматривался в пересеченную местность, выискивая признаки очередного каньона, который, как он знал, неизбежно станет его судьбой. Холмы на западе теперь придвинулись ближе, хотя и какие-то странно нереальные: они как будто пританцовывали на солнце, дразня его своей близостью в тот самый миг, когда он, измотанный до предела, мог бы уже никогда их не достичь.

За этими холмами, знал он, должны находиться богатые охотничьи угодья, о которых рассказывал Ману. Даже если на пути больше не встретится каньонов, его шансы перевалить хотя бы через самые низкие холмы казались весьма сомнительными, при условии что он по какой-то счастливой случайности доберется до их подножья, но, если впереди очередной каньон, надежд вовсе никаких. Ска над ним все кружил, и человеку-обезьяне показалось, что зловещая птица парит все ниже и ниже, словно предчувствуя по его неровной походке близость конца, и Тарзан зарычал сквозь растрескавшиеся губы, выражая свое презрение.

Тарзан из племени обезьян медленно оставлял позади милю за милей, подгоняемый к цели одной только силой воли там, где человек послабее давно бы уже лег, чтобы умереть и дать вечный покой усталым мышцам, одно движение которых причиняло боль; наконец и его шаги сделались почти автоматическими – он ковылял дальше с затуманенным разумом, который тупо отзывался лишь на одно: вперед, вперед, вперед! Холмы теперь превратились в тусклое, размытое пятно впереди. Иногда он забывал, что это холмы, и снова с недоумением спрашивал себя, почему должен бесконечно двигаться вперед со столь мучительными усилиями, чтобы попасть туда – к этим ускользающим, иллюзорным холмам. Он уже начал ненавидеть их, в его почти бредившем разуме родилась галлюцинация, что это немецкие холмы, что они убили кого-то очень ему дорогого – только он никак не мог вспомнить, кого именно, – и он идет, чтобы уничтожить их.

Эта мысль, укрепляясь, кажется, придала ему сил – новая, возрождающая к жизни цель, – потому что он даже перестал ковылять, а пошел вперед ровно, вскинув голову. Один раз он споткнулся и упал, а когда попытался встать, то понял, что не может: силы у него закончились так давно, что он в состоянии лишь ползти, и он прополз на четвереньках несколько ярдов, а потом снова упал, чтобы отдохнуть.

В один из таких, ставших частыми моментов изнеможения он услышал зловещее хлопанье крыльев совсем близко над головой. Собрав последние силы, он перевернулся на спину и увидел, как стремительно взмывает в небо Ска. От этого зрелища в голове у Тарзана немного прояснилось.

«Неужели конец так близко? – спросил он себя. – Неужели Ска знает, что меня вот-вот не станет, и он тогда осмелится спуститься и сесть на мое тело?»

Но даже теперь угрюмая улыбка растянула запекшиеся губы, потому что в буйную голову внезапно пришла одна мысль – хитрость дикого зверя на краю гибели. Закрыв глаза, он уронил на них руку, чтобы защитить от могучего клюва Ска, после чего лежал уже совершенно неподвижно и ждал.

Лежать так было чистейшим блаженством, потому что солнце успело задернуться облаками, а Тарзан смертельно устал. Он опасался, что может заснуть, и что-то подсказывало ему: если это случится, он никогда уже не проснется снова; потому он сосредоточил все оставшиеся силы на одной-единственной внятной мысли, что спать нельзя. Он застыл совершенно неподвижно – Ска, кружившему в вышине, стало ясно, что конец наступил и он вот-вот будет вознагражден за свое долготерпение.

Медленно кружа, он опускался все ближе и ближе к умирающему человеку. Почему же Тарзан не шевельнулся? Неужели его в самом деле сморил от изнеможения сон? Или же прав Ска – Смерть наконец-то заявила свои права на могучее тело? Неужели благородное сердце дикаря перестало биться навсегда? Немыслимо.

Ска, преисполненный подозрений, кружил с опаской. Дважды он почти был готов опуститься на широкую обнаженную грудь, но тут же снова резко взмывал; однако на третий раз его когти коснулись загорелой кожи. И от этого прикосновения как будто замкнулась электрическая цепь, мгновенно возвратив к жизни смирное тело, лежавшее так неподвижно все это время. Смуглая рука соскользнула с загорелого лба, и не успел Ска взмахнуть крылом, как оказался в цепкой хватке своей предполагаемой добычи.

Ска сопротивлялся, но ему было не сравниться по силе даже с умирающим Тарзаном, и уже спустя миг зубы человека-обезьяны впились в тело падальщика. Плоть оказалась жесткой и грубой, она отдавала неприятным запахом, а на вкус была еще хуже, зато это была пища, а кровь – питье. Тарзан же был всего лишь обезьяна в душе, к тому же умирающая обезьяна, умирающая от голода и жажды.

Но даже плохо соображавший от слабости, человек-обезьяна по-прежнему оставался хозяином своим инстинктам, потому он обуздал свой аппетит, съев не так много и сохранив про запас, а затем, почувствовав, что теперь это можно сделать без опаски, он повернулся на бок и заснул.

Его разбудили капли дождя, тяжело ударявшие по телу, он сел, подставив сложенные ковшиком ладони, и ловил драгоценную влагу, отправляя в запекшееся горло. За один раз удавалось заполучить совсем немного, но и это было прекрасно. Несколько кусков плоти Ска, которые он проглотил, а еще кровь, дождевая вода и сон освежили его невероятно, придав новые силы изможденным мышцам.

Теперь он снова видел холмы, они поднимались совсем близко, и, хотя солнце скрывали тучи, мир казался Тарзану ярким и радостным, потому что он знал, что спасен. Птица, собиравшаяся его сожрать, и дождь, как будто посланный высшими силами, спасли его в тот момент, когда смерть казалась уже неизбежной.

Снова подкрепившись несколькими кусками невкусной плоти Ска-стервятника, человек-обезьяна встал как будто с прежними силами и размеренно зашагал в сторону холмов, так заманчиво восстававших впереди. Тьма спустилась раньше, чем он добрался до них, но он все равно шел дальше, пока не ощутил по начавшемуся подъему, что добрался до подножья. Тогда он прилег, дожидаясь, когда утро укажет ему самый легкий проход в плодородные земли. Дождь давно прекратился, но небо все равно было затянуто тучами, и даже его острые глаза не могли рассмотреть что-либо дальше нескольких футов. И он заснул, снова подкрепившись тем, что осталось от Ска, пока его не разбудило утреннее солнце, рождая новое ощущение силы и благополучия.

И вот наконец он вышел через холмы из вотчины смерти в земли, сияющие красотой и полные дичи. Впереди расстилалась глубокая долина, по центру которой, обозначенная густой растительностью джунглей, вилась река, а за ней девственный лес тянулся уже на долгие мили, доходя до самого подножья высоких, покрытых снежными шапками гор. То была земля, какой Тарзан никогда не видел прежде, и едва ли по ней ступала нога белого человека, если только – очень может быть, в какие-то далекие времена, – ее не пересек тот искатель приключений, чей выбеленный временем скелет он нашел в каньоне.