Спустя час Шита-леопард, вышедший на охоту, поднял голову к голубому небу, где его внимание привлек Ска-стервятник, который медленно кружил над лесом в миле от этого места с подветренной стороны. Долгую минуту желтые глаза пристально всматривались в жуткую птицу. Шита увидел, как Ска нырнул и снова взмыл, продолжая зловеще кружить, и в этих движениях все, кто понимает жизнь леса, очевидную и для Шиты, прочли то, что для нас с вами не значило бы ровным счетом ничего.

Охотившийся кот угадал, что на земле под Ска находится какое-то теплокровное существо – либо хищник, который терзает добычу, либо умирающее животное, на которое Ска пока не решается напасть. В любом случае это обещало мясо для Шиты, и потому осторожный представитель кошачьего семейства отправился окружным путем, беззвучно ступая мягкими подушечками лап, пока падальщик продолжал описывать круги над предполагаемой добычей. Старательно принюхиваясь к каждому дуновению ветерка, Шита-леопард осторожно крался вперед, и он ушел не так уж далеко, когда был вознагражден за чуткость своего носа запахом человека – тармангани.

Шита замер. Он не охотился на людей. Он был молод и в полном расцвете сил и до сих пор всегда избегал ненавистного ему присутствия. В последнее время он немного привык к человеческому запаху, потому что огромное количество солдат проходило через его охотничьи угодья, и, поскольку солдаты распугали почти всю его дичь, наступили голодные времена, и Шита хотел есть.

Круживший в небе Ска давал понять, что этот тармангани, вероятно, беспомощен и находится на грани смерти, иначе Ска не заинтересовался бы им, а значит, он легкая добыча для Шиты. С такими мыслями кот продолжал свой путь. Наконец он пробился через густой подлесок, и его желто-зеленые глаза злорадно впились в тело почти голого тармангани, лежавшего лицом вниз на узкой звериной тропке.

Нума, насытившись, оторвался от мертвой лошади Берты Кирхер, схватил почти доеденную тушу за шею и поволок в подлесок, затем развернулся на восток, направляясь в свое логово, где оставил подругу. Хотя он явно переел, он чувствовал себя очень хорошо, его клонило в сон, и всякое воинственное настроение его покинуло. Он выступал неспешно и величественно, даже не пытаясь скрыть свое присутствие. Царь шел куда пожелает, ничего не опасаясь.

Время от времени обращая свой царственный взгляд влево или вправо, он вышагивал по узкой звериной тропе, пока не остановился внезапно на повороте, увидев открывшуюся перед ним картину: Шита-леопард опасливо подкрадывался к почти обнаженному телу тармангани, который лежал лицом вниз на пыльной тропе. Нума пристально всматривался в неподвижное тело на земле. И пришло узнавание. Это же его тармангани. Утробный предостерегающий рык вырвался из его горла, и Шита замер, опустив лапу на спину Тарзана и резко развернувшись, чтобы взглянуть на того, кто ему помешал.

Какие мысли промелькнули в его диком разуме? Кто знает? Леопард, кажется, пытался решить, разумно ли будет защищать свою находку, потому он пугающе рычал, предостерегая Нуму и отгоняя от добычи. А Нума? Неужели мысль о праве собственности главенствовала в его разуме? Тармангани принадлежит ему, или же он принадлежит тармангани. Разве большая белая обезьяна не подчинила и не укротила его, но в то же время кормила его? Нума помнил тот страх, какой нагнал на него этот человекоподобный и его жестокое копье, но в диком разуме страх порождает скорее уважение, чем ненависть, и потому Нума сознавал, что уважает это существо, которое подчинило и укротило его. Он увидел, как Шита, на которого он взирал с презрением, осмелился покуситься на собственность льва. Одной только ревности и алчности хватило бы, чтобы прогнать Шиту прочь, хотя Нума вовсе не был голоден и не собирался пожирать плоть, отнятую у кота помельче; однако в этой массивной голове с небольшим мозгом жило еще и понятие верности, и, возможно, как раз оно заставило Нуму заворчать и быстро броситься вперед на шипевшего Шиту.

Мгновение тот не сдавался, замерев с выгнутой спиной и оскаленными зубами, великолепный пятнистый кот.

Нума не был расположен драться, но при виде Шиты, который осмелился оспаривать его права, его дикий разум воспламенился от ярости. Круглые глаза вспыхнули гневом, нервный хвост резко встал торчком, и он, испустив пугающий рев, кинулся на своего дерзновенного вассала.

Все случилось так внезапно и на таком близком расстоянии, что Шита никак не мог увернуться или кинуться наутек, и потому он встретил противника, выпустив когти и щелкая зубами, вот только шансов у него не было никаких. Помимо более крупных клыков и более мощных челюстей, у его противника имелись еще и громадные когти, а также преимущество, какое давал льву его немалый вес. От первого же удара Шита опрокинулся, и, хотя он нарочно упал на спину и нацелил на живот Нумы сильные задние лапы, намереваясь выпустить ему кишки, лев опередил его и в тот же миг сомкнул страшные челюсти на горле Шиты.

Вскоре все было кончено. Нума поднялся, встряхнувшись, и замер над растерзанным и изуродованным телом противника. Его собственная гладкая шкура тоже пострадала, и алая кровь стекала по боку – хотя рана была невелика, это его рассердило. Он сверкнул глазами на поверженного леопарда, а затем схватил его в приступе ярости и принялся терзать, чтобы бросить уже в следующий момент; опустив голову и издав одиночный пугающий рык, он повернулся к человеку-обезьяне.

Подойдя к неподвижному телу, он обнюхал его с головы до ног. Затем поставил на него огромную лапу и перевернул лицом вверх. Еще раз обнюхал тело и наконец принялся вылизывать лицо Тарзана шершавым языком. Вот тут Тарзан и открыл глаза.

Над ним возвышался громадный лев, чье горячее дыхание било в лицо, а шершавый язык лизал щеку. Человек-обезьяна частенько оказывался на волосок от смерти, но никогда – настолько близко, подумал он, ведь он не сомневался, что до смерти остались секунды. Он все еще плохо соображал после удара по голове, свалившего его, и потому не сразу узнал во льве, нависавшем над ним, того самого льва, с которым познакомился недавно.

Однако в итоге узнавание пришло, а вместе с ним и осознание того поразительного факта, что Нума, похоже, склонился над ним не для того, чтобы сожрать, во всяком случае не сейчас. Положение Тарзана было непростое. Лев стоял, широко расставив передние лапы на его груди. И потому человек-обезьяна не мог подняться, не оттолкнув льва в сторону, а это еще вопрос, потерпит ли Нума подобное обхождение. Кроме того, зверь мог счесть его уже мертвым, и любое движение, опровергающее это, вероятнее всего, возбудит в людоеде желание убивать.

Однако Тарзан уже устал от сложившейся ситуации. У него не было настроения валяться здесь вечно, в особенности когда он подумал о том, что девушка-шпионка, предпринявшая попытку вышибить ему мозги, наверняка убегает сейчас со всех ног.

Нума смотрел ему прямо в глаза, теперь уже уверенный, что Тарзан жив. И вдруг лев склонил голову набок и заурчал. Тарзан знал этот звук, он понимал, что ни злость, ни голод не выражаются подобным образом, и потому рискнул, подбодренный этим урчанием.

– Подвинься, Нума! – велел он, положив ладонь на рыжеватое плечо и оттолкнув льва в сторону. Затем он поднялся, держа руку на охотничьем ноже в ожидании того, что может последовать дальше. И вот тогда его взгляд первый раз упал на растерзанное тело Шиты. Он перевел взгляд с мертвого кота на живого, увидел на последнем отметины, оставшиеся после схватки, и моментально понял, что́ именно здесь случилось: Нума спас его от леопарда!

Это казалось невероятным, и тем не менее все говорило именно об этом. Он повернулся ко льву, подошел без всякого страха и осмотрел раны, которые признал поверхностными, и, когда Тарзан опустился рядом с ним на колено, Нума потерся мягким ухом об обнаженное загорелое плечо. И тогда человек-обезьяна погладил огромную голову, затем он поднял свое копье и огляделся, высматривая следы девушки. Он скоро обнаружил их, ведущие на восток, и, когда двинулся в том направлении, что-то заставило его проверить, при нем ли еще медальон, который он успел надеть на шею. Медальона не было!

На лице человека-обезьяны не отразилось ни тени гнева, хотя он и стиснул слегка зубы, после чего со вздохом нащупал на затылке припухлость в том месте, куда ударила его девушка, а спустя миг легкая улыбка заиграла у него на губах. Он невольно восхищался тем, как ловко она отделалась от него, ведь требовалась немалая сила духа, чтобы решиться на такое и с одним только пистолетом отправиться в лишенные дорог джунгли, отделявшие их от железной дороги и тех холмов, среди которых стоял Вильгельмсталь.

Тарзана восхищала храбрость. Он был достаточно сильным, чтобы признать ее и восхититься ею даже в немецкой шпионке, хотя и понимал, что в таком случае эта девушка еще более изворотлива и опасна, чем казалась, и ее тем более необходимо убрать с пути. Он надеялся перехватить ее раньше, чем она попадет в Вильгельмсталь, и потому перешел на размеренный шаг, который мог выдерживать долгими часами, не выказывая ни малейшей усталости.

Казалось маловероятным, что девушка сумеет добраться до города пешком раньше, чем через два дня, ведь до него оставалось добрые тридцать миль и часть пути пролегала по холмам. Как раз в тот миг, когда Тарзан подумал об этом, с восточной стороны до него донесся свисток локомотива, и он понял, что железная дорога снова функционирует после нескольких дней простоя. Если поезд движется на юг, девушка попросту остановит его, если успела уйти достаточно далеко. Его чуткие уши уловили скрежет тормозных колодок по колесам, а спустя несколько минут раздался гудок, и тормоза зашипели, отпуская колеса. Поезд остановился и пошел дальше, и, когда набрал скорость, удаляясь, Тарзан смог определить по направлению звука, что движется он на юг.

Человек-обезьяна дошел по следу до железной дороги, и здесь след резко обрывался с западной стороны путей, доказывая, что девушка села в поезд, как он и предполагал. Ничего не оставалось, как двигаться дальше, в Вильгельмсталь, где он надеялся найти капитана Фрица Шнайдера, а заодно и девушку, и вернуть себе медальон, украшенный бриллиантами.

Уже стемнело, когда Тарзан добрался до маленького городка в холмах. Он побродил по окраинам Вильгельмсталя, изучая местность и пытаясь понять, как почти голому человеку исследовать город, не вызывая подозрений. Тут было множество солдат, город хорошо охранялся, поскольку он видел, как одинокий часовой расхаживает на своем посту в какой-то сотне ярдов от него. Миновать его будет нетрудно, но вот войти в город и исследовать его практически невозможно, неважно, одет он или нет.

Пробираясь вперед и используя малейшее укрытие, распластываясь по земле и замирая, когда часовой поворачивался в его сторону, человек-обезьяна наконец добрался до спасительной тени сарая, стоявшего уже в городской черте. Отсюда он двинулся дальше, украдкой перебегая от постройки к постройке, пока наконец его не обнаружил на задворках одного из домов крупный пес. И медленно двинулся к нему, глухо рыча. Тарзан застыл без движения под деревом. Он видел в доме свет и людей в форме и надеялся только, что собака не залает. Собака не залаяла, зато зарычала еще более грозно и, как раз в тот момент, когда распахнулась задняя дверь и оттуда вышел человек, бросилась на Тарзана.

Пес был большой, крупный, словно Данго-гиена, и набросился он со злобной стремительностью Нумы-льва. Когда он сорвался с места, Тарзан опустился на колени, и пес пролетел по воздуху, надеясь вцепиться в горло, вот только сейчас он имел дело не с человеком и потому обнаружил, что проворство тармангани нисколько не уступает его проворству. Его зубы так и не впились в податливую плоть: сильные пальцы, пальцы из стали, схватили его за шею. Он лишь вякнул разок и уперся лапами в обнаженную грудь, но оказался при этом бессилен. Мощные пальцы стиснули ему горло, человек поднялся, переломил пополам царапавшее его тело и отбросил в сторону. И в этот же момент голос с порога дома окликнул:

– Симба!

Никто не отозвался. Покричав несколько раз, человек спустился по ступенькам и двинулся к дереву. В свете, падавшем из двери, Тарзан увидел, что это высокий и широкоплечий мужчина в мундире немецкого офицера. Человек-обезьяна отступил в тень ствола. Военный подошел ближе, продолжая звать собаку, – он не увидел дикое создание, которое, затаившись в тени, поджидало его. Когда от него до тармангани оставалось шагов десять, Тарзан прыгнул на него – как бросается Сабор, чтобы убить, так бросился и человек-обезьяна. Под весом тела, увеличенного инерцией, немец рухнул на землю, мощные пальцы не дали вырваться крику, и хотя офицер сопротивлялся, шансов у него не было – мигом позже покойник уже лежал рядом с трупом собаки.

Тарзан секунду постоял, глядя на свою добычу и сожалея, что не отважится отметить победу привычным воплем. И вид мундира навел его на мысль, как именно можно пройти по всему Вильгельмсталю, сведя к нулю шанс, что его заметят. Через десять минут высокий, широкоплечий офицер вышел из двора дома, оставив позади мертвые тела собаки и голого человека.

Он не таясь прошел по небольшой улице, и те, кто видел его, не могли догадаться, что под мундиром германской армии бьется дикое сердце, пылающее от ненависти к пруссакам. Первой заботой Тарзана было отыскать гостиницу, поскольку он догадывался, что найдет девушку именно там, ну а где девушка, без сомнений, окажется и гауптман Фриц Шнайдер, который то ли ее союзник, то ли любовник, то ли все сразу, и там же наверняка обнаружится и драгоценный медальон Тарзана.

Он наконец нашел гостиницу, приземистое двухэтажное здание с верандой. Окна светились на обоих этажах, и в них мелькали люди, по большей части офицеры. Человек-обезьяна подумывал войти и спросить, здесь ли те, кто ему нужен, но по здравом размышлении решил все же провести для начала рекогносцировку. Пройдя мимо здания, он заглянул во все освещенные номера первого этажа, затем, не увидев тех, за кем пришел, он легко забрался на крышу веранды и отправился изучать окна второго этажа.

На углу гостиницы окна комнаты, выходившей на задний двор, были закрыты ставнями, но он услышал внутри голоса и заметил силуэт, промелькнувший на миг. Похоже, фигура была женская, но она исчезла слишком быстро, чтобы утверждать наверняка. Тарзан подкрался поближе к окну и прислушался. Да, в комнате находились женщина и мужчина – он ясно понял это по тембру голосов, хотя не разобрал ни слова, потому что они как будто разговаривали шепотом.

В соседнем номере было темно. Тарзан толкнул оконную раму, – оказалось, она не заперта на задвижку. Всюду стояла тишина. Он приоткрыл окно и снова прислушался – по-прежнему тишина. Перенеся ногу через подоконник, он проскользнул в комнату и торопливо огляделся. Комната была пуста. Подойдя к двери, он открыл ее и выглянул в коридор. Тут тоже никого не было. Он вышел и приблизился к двери соседнего номера, где находились мужчины и женщина.

Прижавшись к двери, он прислушался. Теперь он различал слова, потому что собеседники заговорили громче, как будто споря о чем-то. Сейчас говорила женщина.

– Для подтверждения личности я привезла медальон, – сказала она, – как вы с генералом Краутом и договорились, Других доказательств у меня нет. Этого должно было хватить. У вас нет выбора, вы должны отдать мне бумаги и позволить мне уехать.

Мужчина ответил так тихо, что Тарзан не уловил ни слова, но затем снова заговорила женщина – в ее голосе прозвучала нотка презрения и, может быть, легкого страха.

– Вы не посмеете, гауптман Шнайдер, – произнесла она, а затем: – Не трогайте меня! Уберите от меня свои руки!

Вот тут Тарзан из племени обезьян открыл дверь и вошел в номер. Там он увидел громадного немецкого офицера с бычьей шеей, который сжимал одной рукой талию фройляйн Берты Кирхер, а другой упирался ей в лоб, откидывая голову назад, чтобы поцеловать в губы. Девушка сопротивлялась здоровенному негодяю, однако ее усилия были тщетны. Губы мужчины все приближались к ней, и медленно, шаг за шагом, ее теснили назад.

Шнайдер услышал за спиной звук открывшейся и закрывшейся двери и обернулся. При виде незнакомого офицера он выпустил девушку и распрямился.

– Что это за вторжение, лейтенант? – возмутился он, заметив знаки различия на форме. – Немедленно покиньте номер!

Тарзан не удостоил его членораздельным ответом – вместо того двое в комнате услышали низкий звериный рык, сорвавшийся с четко очерченных губ, рык, от которого по телу девушки прошла дрожь, а краснорожий пруссак побледнел и потянулся за пистолетом; впрочем, стоило ему вынуть оружие, как оно было вырвано у него из руки и, пробив ставню и стекло, улетело во двор внизу.

Затем Тарзан отступил к двери и медленно стянул форменный китель.

– Ты гауптман Фриц Шнайдер, – обратился он к немцу.

– Что с того? – проворчал тот.

– Я Тарзан из племени обезьян, – пояснил человек-обезьяна. – И теперь ты знаешь, зачем я здесь.

Двое, стоявшие перед ним, увидели, что у него нет другой одежды под кителем, который он бросил на пол, после чего он быстро стянул брюки и остался стоять в одной только набедренной повязке. Девушка к этому моменту тоже узнала его.

– Уберите руку от пистолета, – предостерег Тарзан. (Ее рука упала.) – И подойдите сюда!

Она приблизилась. Тарзан отнял у нее оружие и вышвырнул вслед за первым. Тарзан заметил, как мертвенная бледность растеклась по лицу пруссака, когда он назвал свое имя. Наконец-то он нашел того самого человека. Наконец-то его подруга будет хотя бы немного отомщена – отомстить за нее в полной мере невозможно. Жизнь слишком коротка, а немцев слишком много.

– Чего вам надо от меня? – спросил Шнайдер.

– Ты заплатишь мне сполна за то, что сделал в маленьком доме в землях вазири, – ответил ему человек-обезьяна.

Шнайдер принялся выкрикивать какие-то угрозы. Тарзан повернул ключ в замке двери и вышвырнул его в окно вслед за пистолетами. Затем он обернулся к девушке.

– Отойдите в сторонку, – велел он негромко. – Тарзан из племени обезьян будет убивать.

Пруссак перестал сыпать ругательствами и перешел на мольбы.

– У меня дома остались жена и дети, – возопил он. – Я ничего не сделал. Я…

– Ты умрешь, как и подобает всему вашему виду, – заявил Тарзан, – ваши руки в крови, а на языке – ложь.

Он двинулся через комнату к дородному капитану. Шнайдер был мужчина крупный и сильный, ростом примерно как человек-обезьяна, но гораздо тяжелее. Он увидел, что ничего не добьется ни угрозами, ни мольбами, и потому приготовился драться, как дерется за жизнь загнанная в угол крыса, со всей безумной яростью, хитростью и злобой, как то заложено природой у многих животных.

Пригнув бычью шею, он бросился на человека-обезьяну, и они сцепились посреди комнаты. Мгновение они стояли, топчась на месте, пока Тарзану не удалось опрокинуть противника спиной на стол, разлетевшийся в щепы под тяжестью двух упавших на него массивных тел.

Девушка стояла, наблюдая поединок широко распахнутыми глазами. Он видела, как мужчины катаются по полу, слышала, цепенея от ужаса, утробное рычание, вырывавшееся изо рта обнаженного великана. Шнайдер силился дотянуться руками до горла врага, тогда как тот, к еще большему ужасу Берты Кирхер, пытался достать яремную вену немца зубами!

Шнайдер, похоже, тоже это понял, поскольку удвоил усилия спастись и наконец преуспел: перекатился через человека-обезьяну и вырвался. Вскочив на ноги, он рванулся к окну, однако человек-обезьяна был слишком быстр для него, и не успел немец забраться на подоконник, как тяжелая рука опустилась ему на плечо, дернула назад и отшвырнула через всю комнату к противоположной стене. Тарзан последовал за ним, и они снова схватились, нанося друг другу чудовищные удары, пока Шнайдер не завопил пронзительно:

– Kamerad! Kamerad![5]

Тарзан вцепился ему в горло и выхватил свой охотничий нож. Шнайдер был прижат спиной к стене, и потому, хотя колени у него подгибались, человек-обезьяна удерживал его вертикально. Тарзан нацелил острие ножа в нижнюю часть живота немца.

– Так ты убил мою подругу, – прошипел он страшным голосом. – Так и умрешь сам!

Девушка выступила вперед.

– О боже, нет! – воскликнула она. – Не так. Вы слишком храбрый, вы не можете быть такой скотиной!

Тарзан обернулся и взглянул на нее.

– Верно, – согласился он, – вы правы, я не могу так. Я же не немец. – И он поднял лезвие ножа и погрузил глубоко в прогнившее сердце гауптмана Фрица Шнайдера, поставив кровавую точку в последнем задыхающемся вопле пруссака: «Я этого не делал! Она не…»

После чего Тарзан повернулся к девушке и протянул руку.

– Отдайте мне мой медальон, – потребовал он.

Она указала на мертвого офицера:

– Он у него.

Тарзан обыскал тело и нашел украшение.

– Теперь можете отдать мне бумаги, – сказал он девушке, и она, не проронив ни слова, передала ему сложенный документ.

Он долго стоял, глядя на нее, прежде чем заговорил снова.

– Я пришел и за вами тоже, – признался он. – Вернуть вас в лагерь отсюда будет трудно, и потому я собирался убить вас, ведь я поклялся убивать всех ваших сородичей, но вы были правы, сказав, что я не такая скотина, как этот убийца женщин. Я не смог выпотрошить его, как он выпотрошил бы меня, и я не могу убить вас, потому что вы женщина.

Он подошел к окну, открыл его и спустя миг шагнул через подоконник и скрылся в ночи. После чего фройляйн Берта Кирхер быстро подошла к телу на полу, запустила руку во внутренний карман кителя и вытащила небольшую стопку бумаг, которую сунула под корсаж, прежде чем кинуться к окну и позвать на помощь.