Маленькая британская армия в Восточной Африке, до сих пор жестоко теснимая сильно превосходящими силами противника, наконец-то брала реванш. Немецкое наступление было сломлено, и пруссаки теперь медленно, но методично отступали вдоль железной дороги к Танга. Прорвать немецкие позиции удалось после того, как Тарзан с Нумой-львом очистили от солдат-туземцев траншеи на левом фланге в ту памятную ночь, когда человек-обезьяна выпустил оголодавшего людоеда среди суеверных, охваченных ужасом чернокожих. Второй родезийский полк немедленно занял опустевшие траншеи и оттуда вел фланговый огонь по смежным траншеям на немецких позициях, и их отвлекающий маневр позволил остальным британским частям провести успешное ночное наступление.

Промелькнули недели. Немцы упорно сражались за каждую милю безводной, поросшей колючками земли, отчаянно цепляясь за свои позиции вдоль железной дороги. Офицеры Второго родезийского полка не видели Тарзана из племени обезьян с тех пор, как он жестоко казнил унтер-лейтенанта фон Госса и исчез где-то в самом средоточии немецких позиций, и среди них были даже те, кто считал его погибшим во вражеских окопах.

– Его могли убить, – соглашался полковник Кэпелл, – однако, полагаю, живым его ни за что бы не взяли.

Его и не взяли, но и не убили тоже. Сам Тарзан провел эти недели с немалым удовольствием и пользой. Он собрал множество сведений, касавшихся местоположения и количества германских войск и их средств ведения войны, а еще открыл немало способов, какими один-единственный тармангани может доставлять неприятности целой армии и подрывать ее моральный дух.

И теперь он был одержим одной мыслью. Существует некий немецкий шпион, которого он хочет схватить живым и доставить в расположение британцев. Когда он первый раз побывал в штабе немцев, то видел там юную женщину, передавшую немецкому генералу какую-то бумагу, а позже он видел эту же юную женщину на британских позициях, одетую в форму британского офицера. Вывод был очевиден: шпионка.

И потому Тарзан навещал штаб немцев на протяжении многих ночей, надеясь увидеть ее снова или хотя бы выяснить, где она находится, а заодно устраивая многочисленные искусные розыгрыши, вселявшие ужас в сердца германцев. Об очевидных успехах своих проделок он часто узнавал из обрывков разговоров, какие доносились до него, пока он прокрадывался через немецкий лагерь. В одну из ночей, когда он лежал в кустах совсем близко к штабу полка, он подслушал разговор нескольких офицеров бошей. Кто-то из них заговорил о тех байках, какие рассказывают туземные солдаты после их бегства с позиций несколько недель назад, когда на них напал лев, а следом в их окопе появился голый белокожий великан, которого они искренне считали каким-то демоном из джунглей.

– Должно быть, тот же самый, который запрыгнул в окно в кабинете генерала и уволок Шнайдера, – предположил кто-то. – Непонятно, с чего он вдруг выбрал несчастного майора. Говорят, кроме Шнайдера, его никто не заинтересовал. Считай, у него в руках был фон Келтер, и он мог бы с легкостью похитить самого генерала, но он не обратил внимания ни на кого, только на Шнайдера. Это за ним он кинулся через всю комнату, схватил и утащил в темноту. Один Бог знает, какая судьба его постигла.

– У капитана Фрица Шнайдера есть одно предположение, – сказал кто-то еще. – Он говорил мне пару недель назад, что знает, почему схватили его брата, – это просто ошибка. Он не был уверен, пока не погиб фон Госс, вероятнее всего убитый тем же существом в ту ночь, когда лев забежал в траншеи. Фон Госс был приписан к отряду Шнайдера. И одного из солдат Шнайдера нашли со сломанной шеей в ту же ночь, когда пропал майор, потому Шнайдер и считает, что этот дьявол приходил за ним и его бойцами – приходил за ним в ту ночь, но схватил по ошибке его брата. Он говорит, Краут не успел толком представить майора фройляйн Кирхер, как тот дикарь сразу перепрыгнул через подоконник и набросился на него.

Неожиданно вся маленькая компания оцепенела, прислушиваясь.

– Что это было? – резко произнес один из них, всматриваясь в кусты, откуда донесся придушенный рык, когда Тарзан из племени обезьян понял, что из-за его ошибки виновный в чудовищном преступлении в его доме до сих пор жив – убийца его жены так и ходит безнаказанным.

Долгий миг офицеры стояли с натянутыми нервами, и все глаза были устремлены на кусты, откуда донесся зловещий звук. И каждый вспоминал недавние таинственные исчезновения людей и прямо из лагеря, и с отдаленных постов. И каждый вспоминал беззвучные убийства, совершенные едва ли не на глазах остальных неким незримым существом. Они вспоминали отпечатки на шеях покойников – оставленные то ли когтями, то ли огромными пальцами – и точно такие же на плечах рядом с яремной веной, перекушенной мощными зубами, и они выжидали с оружием на изготовку.

Когда кусты едва уловимо шелохнулись, один из офицеров выстрелил в тот же миг, без предупреждения, только Тарзана из пламени обезьян там уже не было. В паузу между движением кустов и выстрелом он растворился в ночи. Спустя десять минут он оказался в той части лагеря, где устраивали на ночь свои бивуаки чернокожие солдаты, которыми командовал некий гауптман Фриц Шнайдер. Люди просто лежали на голой земле, однако для офицеров поставили палатки. К ним и подкрался Тарзан. Пришлось действовать неспешно и с оглядкой, потому что теперь немцы были настороже из-за таинственного врага, проникавшего в их лагерь по ночам, и все же человек-обезьяна миновал всех часовых, ускользнул от охраны внутри лагеря и наконец подобрался к самому дальнему ряду офицерских палаток.

Здесь он распластался на земле рядом с ближайшей из них и прислушался. Изнутри доносилось размеренное дыхание спящего человека – всего одного. Тарзан был доволен. Ножом он перерезал веревки, удерживавшие полог сзади, и вошел. Совершенно беззвучно. Опавший лист, мягко ложащийся на землю в безветренный день, и тот произвел бы больше шума. Тарзан подошел к спящему и склонился над ним. Конечно, он не мог знать, Шнайдер это или кто-то другой, ведь он никогда не видел Шнайдера, однако он собирался выяснить и это, и кое-что еще.

Он мягко потряс человека за плечо. Тот с трудом перевернулся и застонал.

– Тихо! – предостерег человек-обезьяна шепотом. – Молчи, а не то убью!

Пруссак открыл глаза. В полумраке он увидел склонившегося над ним великана. И тут же мощная рука схватила его за плечо, а другая легла на шею, но сдавила несильно.

– Не смей кричать, – приказал Тарзан, – отвечай шепотом на мои вопросы. Кто ты?

– Люберг, – ответил офицер. Он весь трясся. Таинственное появление этого обнаженного великана переполняло его страхом. Он тоже вспомнил загадочные смерти товарищей по оружию прямо посреди тихого ночного лагеря. – Чего вам надо?

– Где гауптман Фриц Шнайдер? – спросил Тарзан. – В какой он палатке?

– Здесь его нет, – ответил Люберг. – Его вчера отправили в Вильгельмсталь.

– Я не убью тебя – пока, – пообещал человек-обезьяна. – Сначала пойду и узнаю, не солгал ли ты мне, и если да, твоя смерть не будет легкой. Тебе известно, как умер майор Шнайдер?

Люберг замотал головой.

– А мне известно, – продолжал Тарзан, – и смерть его была нехорошей, даже для проклятого германца. Ляг лицом вниз и закрой глаза. Не двигайся и молчи.

Тот сделал все, как было приказано, и, как только он закрыл глаза, Тарзан выскользнул из палатки. Спустя час он был за пределами немецкого лагеря и направлялся в маленький городок Вильгельмсталь в холмах, летнюю резиденцию правительства Германской Восточной Африки.

Фройляйн Берта Кирхер заблудилась. Она ощущала унижение и злость – девушка далеко не сразу призналась себе, что она, так гордившаяся своим умением ориентироваться в лесу, заблудилась на этом маленьком клочке суши между рекой Пангани и железной дорогой на Танга. Она знала, что Вильгельмсталь лежит на юго-востоке, примерно в пятидесяти милях отсюда, однако из-за неудачного стечения обстоятельств она оказалась не способна определить, где находится этот самый юго-восток.

Сначала она намеревалась отправиться из немецкого штаба по торной дороге, которой пользовались для переброски армии, не без основания полагая, что по ней она точно попадет в Вильгельмсталь. Но затем ее предупредили, что на западном берегу Пангани высадился усиленный британский патруль, который должен перейти через реку южнее, а потом двинуться вдоль железнодорожных путей на Танга.

Сойдя с дороги, она оказалась в густом подлеске, и, поскольку небо было затянуто облаками, решила свериться с компасом, и вот тут-то она, к своему отчаянию, обнаружила, что компаса при ней нет. Впрочем, она была настолько уверена в своем умении ориентироваться в лесу, что довольно долго шла, как она считала, на запад, пока не решила, что теперь уже пора поворачивать на юг, чтобы благополучно оказаться позади британского патруля.

И сомнения начали закрадываться только тогда, когда она снова повернула на восток, обогнув, по ее мнению, патруль с юга. День клонился к вечеру – она давно уже должна была вернуться на дорогу южнее Танга, но никакой дороги она не нашла и вот теперь начала тревожиться по-настоящему.

Ее лошадь весь день шла без пищи и воды, надвигалась ночь, а вместе с тем осознание, что она безнадежно заблудилась в дикой, лишенной дорог местности, печально известной своими мухами цеце и хищниками. Ее доводило до исступления осознание, что она не имеет ни малейшего понятия, в какую сторону идти, – она, возможно, все больше удаляется от железной дороги, углубляясь в мрачные и опасные земли вдоль берега Пангани, однако останавливаться было нельзя – она должна двигаться дальше.

Берта Кирхер была не из пугливых, кем бы она ни была; но по мере того, как ночь сгущалась вокруг нее, она никак не могла отделаться от мысли обо всех ужасах, ожидающих ее в долгие часы, прежде чем солнце взойдет и разгонит адский мрак – кошмарную ночь в джунглях, – который так и манит выйти на охоту всех хищников.

Перед самым закатом она нашла в почти непроходимом подлеске просвет, некое подобие поляны. Примерно в середине поляны росло несколько деревьев, и она решила, что это подходящее место для лагеря. Трава была высокая и густая, как раз чтобы лошадь могла подкрепиться, а сама она – устроить себе постель; и сухих веток под деревьями имелось в избытке, чтобы поддерживать костер всю ночь до утра. Сняв с лошади седло и уздечку, она сложила все под дерево, привязав лошадь тут же. После чего занялась сбором дров для костра, и к тому времени, когда стемнело окончательно, она развела большой огонь и запасла топлива, чтобы продержаться до утра.

Из седельной сумки она достала холодную еду и сделала глоток воды из солдатской фляги. Она не могла позволить себе больше этого маленького глотка, поскольку не знала, когда теперь сумеет найти воду. Ей было жаль несчастную лошадь, и вовсе оставшуюся без воды, ведь даже у немецких шпионок есть сердце, а эта к тому же была очень молода и очень женственна.

Теперь уже стемнело окончательно. Не было ни луны, ни звезд, и свет ее костра лишь сгущал тьму вокруг. Она видела рядом с собой траву и стволы деревьев, которые вселяли уверенность своим серебристым блеском на фоне непроницаемо черной ночи, но за пределами костра не было видно ничего.

Джунгли казались зловеще тихими. Откуда-то издалека до нее доносился грохот больших орудий, но определить направление не удавалось. Она напрягала слух, пока едва не довела себя до истерики, но так и не смогла понять, в какой стороне громыхает. А ведь ей так важно понять: поскольку фронт находится на севере отсюда, стоит только определить направление стрельбы, и она будет знать, в какую сторону идти завтра утром.

Завтра утром! Доживет ли она до этого утра? Она расправила плечи и встряхнулась, собираясь с духом. Такие мысли надо гнать от себя – от них никакой пользы. Она принялась храбро напевать себе под нос какую-то мелодию, сооружая поближе к огню удобное сиденье из седла и кучи длинной травы, которую она накрыла попоной своей лошади. Затем она сняла с луки седла тяжелую армейскую шинель и надела, потому что в воздухе уже разлилась прохлада.

Прислонившись к седлу, она приготовилась нести бессонную вахту всю ночь. Целый час тишину нарушал лишь далекий грохот пушек и лошадь, хрустевшая травой, а затем, наверное в миле от нее, раздался раскатистый львиный рык. Девушка вздрогнула и опустила руку на винтовку, лежавшую рядом. Дрожь охватила ее хрупкое тело, и она ощутила, как по спине побежали мурашки.

Снова и снова повторялся ужасный рев, и каждый раз она была уверена, что он придвигается к ней. В отличие от пушек, она могла определить, с какой стороны он доносится, поскольку его источник находился неизмеримо ближе. Лев двигался с наветренной стороны и потому пока не мог почуять ее запах, однако же он может подойти, заинтересовавшись светом костра, который, без сомнения, виден издалека.

Еще один преисполненный страхами час девушка просидела, напряженно всматриваясь и вслушиваясь в черную бездну за пределами ее островка света. За все это время лев ни разу не зарычал, однако ее не покидало ощущение, что он подкрадывается к ней все ближе. Раз за разом она вздрагивала и оборачивалась, чтобы устремить взгляд в черноту за деревьями, где ее взвинченные нервы улавливали крадущиеся шаги мягких лап. Теперь она положила винтовку себе на колени, чтобы сразу схватить, и дрожала с головы до пят.

Внезапно ее лошадь вскинула голову и всхрапнула, и девушка, вскрикнув от ужаса, вскочила на ноги. Лошадь повернулась и пошла к ней, пока веревка не натянулась, заставив ее остановиться, затем она снова повернулась и, прядая ушами, поглядела в темноту, только девушка ничего не увидела и не услышала.

И прошел еще один час, полный страхов, когда лошадь часто вскидывала голову, чтобы пристально поглядеть в темноту. Время от времени девушка подбрасывала в костер ветки. И поняла, что ее клонит в сон. Отяжелевшие веки упорно смыкались, однако спать она не отваживалась. Из опасения, что ее окончательно сморит сон, уже одолевавший ее, она встала и принялась быстро ходить из стороны в сторону, затем подкинула в костер еще дров, подошла к лошади, погладила ее по морде, после чего вернулась на место.

Привалившись к седлу, она постаралась занять разум планами на завтра, но, должно быть, задремала. Проснулась она как от толчка. День был уже в разгаре. Кошмарная ночь с неведомыми страхами прошла.

Она не могла поверить собственным чувствам. Она проспала несколько часов, костер погас, однако же они с лошадью были целы и невредимы и никаких признаков диких зверей поблизости. И, что лучше всего, солнце сияло, указывая прямую дорогу на восток. Она спешно съела несколько кусочков из драгоценного пайка, составивших вместе с глотком воды ее завтрак. Затем она оседлала лошадь и забралась верхом. Она уже предчувствовала, что благополучно доберется до Вильгельмсталя.

Может быть, она решила бы иначе, если бы заметила две пары глаз, пристально наблюдавшие за каждым ее движением из густых кустов с разных сторон поляны.

С легкой душой, ни о чем не подозревая, девушка проехала через поляну к кустам, прямо туда, где горели два круглых желто-зеленых глаза, зловеще подергивался рыжеватый хвост и огромные лапы с мягкими подушечками напружинивались под гладким туловищем для длинного прыжка. Лошадь подошла к самой границе зарослей, когда Нума-лев взметнулся в воздух. Он врезался в конское плечо в тот же миг, когда лошадь в ужасе поднялась на дыбы, чтобы развернуться и бежать. Сила удара отбросила лошадь на землю, и так быстро, что у девушки не было ни шанса соскочить; она упала вместе со своим скакуном, и ее левая нога оказалась зажата под тяжелым телом.

Охваченная ужасом, она увидела, как царь зверей разинул мощные челюсти и схватил бившуюся лошадь за шею сзади. Огромные зубы сомкнулись, последовала короткая борьба, пока Нума трепал свою добычу. Она услышала, как хрустнули позвонки, когда в них впились длинные клыки, а затем мышцы ее верного товарища обмякли с приходом смерти.

Нума припал к своей добыче. Его глаза сосредоточились на лице девушки – она ощущала на щеке горячее дыхание и зловонный дух, от которого ее замутило. Ей показалось, они со львом целую вечность смотрели друг на друга, после чего тот зловеще заворчал.

Никогда в жизни Берта Кирхер не боялась так сильно – никогда в жизни у нее не было причин для подобного ужаса. У нее на бедре висел пистолет, отличное оружие, чтобы противостоять человеку, но поистине жалкая игрушка, чтобы отпугнуть такого огромного зверя, который замер сейчас перед ней. Она понимала, что в лучшем случае лишь раздразнит его, но все равно собиралась дорого продать свою жизнь, поскольку предчувствовала неизбежность скорой смерти. Ни один человек не смог бы ей помочь, даже если оказался бы сейчас рядом. На миг она отвела взгляд от гипнотизировавшей ее жуткой морды и в последний раз помолилась своему богу. Она не просила помощи, поскольку чувствовала, что даже божественная помощь в ее случае бессильна, – она просила только, чтобы конец был быстрым и по возможности безболезненным.

Никто не в силах предсказать, что сделает лев в критической ситуации. Этот свирепо рычал и сверкал глазами на девушку еще миг, после чего принялся пожирать мертвую лошадь. Фройляйн колебалась долю секунды, затем попыталась осторожно высвободить ногу из-под лошадиного тела, но не смогла даже шевельнуться. Она удвоила усилия, и Нума поднял голову от добычи, чтобы снова зарычать. Девушка замерла. Она надеялась, что зверь утолит голод, а затем отойдет, чтобы прилечь, но она не верила, что тот оставит ее здесь живой. Наверняка же он потащит остатки мяса в подлесок, чтобы спрятать, и вот тогда он, без сомнения, сочтет ее частью свой добычи и непременно вернется или же наоборот – сначала потащит в джунгли ее и убьет.

Нума снова занялся едой. Нервы девушки были уже на пределе. Она изумлялась, как до сих пор не лишилась сознания от напряжения и потрясения. Она вспомнила, что много раз мечтала увидеть с близкого расстояния, как охотится и кормится лев. Боже! Насколько же буквально исполнилось ее желание.

Она снова подумала о своем пистолете. Когда она упала, кобура перекрутилась, и оружие теперь лежало прямо под ней. Она очень медленно протянула к нему руку, но, чтобы дотянуться, ей пришлось приподняться, отрывая спину от земли. Лев мгновенно вскинул голову. С кошачьим проворством он вспрыгнул на тело лошади и опустил девушке на грудь тяжелую когтистую лапу, опрокидывая ее обратно, и все это время он жутко рычал и ворчал. Его морда была воплощением жуткой ярости. Мгновение никто из них не двигался, а затем откуда-то позади девушки послышался человеческий голос, издававший звериное рычанье.

Нума внезапно отвел взгляд от лица девушки и уставился на то, что появилось у нее за спиной. Его ворчанье переросло в громкий рык, когда он попятился, длинными когтями разодрав на ней корсаж и выставив напоказ белую грудь, на которой чудовищные лапы каким-то чудом не оставили ни царапины.

Тарзан из племени обезьян наблюдал всю сцену с того момента, когда Нума набросился на добычу. А до того он некоторое время присматривал за девушкой и, когда лев напал, поначалу склонялся к мысли позволить Нуме разобраться с ней самостоятельно. Ведь кто она, если не ненавистная немка, да еще и шпионка в придачу? Он видел ее в штабе генерала Краута на совещании немецких офицеров, а потом видел ее же в расположении британцев, где она выдавала себя за британского офицера. Именно последняя мысль и вынудила его вмешаться. Несомненно, генерал Ян Смэтс[4] будет рад встретить и допросить ее. Из нее смогут выудить ценную для британского командования информацию, а уж потом Смэтс ее расстреляет.

Тарзан узнал не только девушку, но и льва. Это для нас с вами все львы одинаковы, но для тех, кто близко знаком с ними по джунглям, все иначе. У каждого имеются индивидуальные особенности строения морды и тела, отличающие их друг от друга так же явно, как разных представителей большой человеческой семьи, кроме того, у всех обитателей джунглей имеется безошибочный способ идентификации личности – запах. Все мы, люди или звери, обладаем собственным, отличным от остальных запахом, и главным образом по этому признаку звери в джунглях, наделенные изумительным обонянием, узнают знакомых.

И это самый верный способ. Вы тысячу раз видели, как это делает собака, которая узнает ваш голос и вашу внешность. Она знает ваше лицо и фигуру. У нее не может быть никаких сомнений, что это именно вы, но достаточно ли этого? Ничего подобного, сэр, – собаке необходимо подойти и обнюхать вас. Все остальные органы чувств могут подвести, но только не обоняние, и собака делает окончательный вывод после последней проверки.

Тарзан узнал Нуму, которого водил в наморднике из кожи Хорты-кабана, которого два дня тащил на веревке и в итоге выпустил в немецкие траншеи, и он знал, что Нума тоже его узнал, что он вспомнил острое копье, укротившее и подчинившее его, и Тарзан понадеялся, что лев до сих пор помнит усвоенный урок.

Сейчас он шагнул вперед и обратился к Нуме на языке человекообразных обезьян, требуя, чтобы тот отошел от девушки. Неизвестно, понял ли его лев Нума, зато он точно понял, чтó обещает тяжелое копье, которое тармангани держал в загорелой руке, и потому он отступил, глухо ворча и пытаясь решить своим невеликим умом, атаковать ему или бежать.

А человек-обезьяна, не делая паузы, надвигался прямо на льва.

– Убирайся, Нума, – крикнул он, – или Тарзан снова свяжет тебя и бросит в джунглях без еды. Видишь Арад, мое копье? Помнишь, как его наконечник вонзался в тебя и как я колотил тебя его древком по голове? Уходи, Нума! Я Тарзан из племени обезьян!

Морда Нумы сморщилась, пошла складками, пока глаза едва не утонули в них, он снова заворчал и зарычал, и, когда наконечник копья в итоге приблизился вплотную, он злобно ударил по нему когтистой лапой, но все же отскочил. Тарзан перешагнул через мертвую лошадь, а девушка, оставшаяся позади, ошеломленно смотрела широко раскрытыми глазами, как человек с прекрасным телом отгоняет от добычи разозленного льва.

Когда Нума отошел на несколько ярдов, человек-обезьяна обратился к девушке на безупречном немецком:

– Вы сильно ранены?

– Кажется, нет, – ответила она, – только я никак не могу вытащить ногу из-под лошади.

– Попытайтесь еще раз, – приказал Тарзан. – Я не знаю, как долго мне удастся удерживать Нуму.

Девушка забилась как безумная, но в итоге лишь упала обратно на локоть.

– Это просто невозможно, – крикнула она.

Он медленно попятился, пока снова не поравнялся с лошадью, тогда он слегка наклонился и схватился за уцелевшую подпругу. После чего одной рукой он оторвал тело лошади от земли. Девушка высвободилась и вскочила на ноги.

– Идти сможете? – спросил Тарзан.

– Да, – ответила она, – нога онемела, но никаких повреждений нет.

– Прекрасно, – одобрил человек-обезьяна. – Медленно отступайте мне за спину, никаких резких движений. Думаю, он не станет нападать.

Оба старательно пятились к кустам. Нума момент постоял, рыча, затем медленно двинулся следом за ними. Тарзан гадал, пройдет ли он мимо своей добычи или остановится рядом с ней. Если пройдет дальше, за ними, тогда жди нападения, а если Нума нападет, то, вероятно, кому-то из них несдобровать. Когда лев поравнялся с телом лошади, Тарзан остановился, остановился и лев, Тарзан так и думал, что тот остановится, и теперь человек-обезьяна ждал дальнейших его действий. Нума еще немного поглядел на людей, злобно рыкнул, а затем перевел взгляд на такое соблазнительное мясо. И тут же припал к своей добыче, возобновляя прерванный пир.

Девушка облегченно выдохнула, когда они с человеком-обезьяной снова начали медленно отступать, а лев лишь бросил на них один-единственный взгляд; когда же они наконец добрались до кустов, развернулись и вошли в подлесок, на нее внезапно напало головокружение, она покачнулась и упала бы, если бы Тарзан не подхватил ее. Но в следующий миг она снова овладела собой.

– Ничего не могла поделать, – сказала она, почти извиняясь. – Я оказалась так близко к смерти – и какой жуткой смерти, – что на мгновение лишилась сил, но теперь уже все в порядке. Как же мне вас благодарить? Это было такое чудо, – похоже, вы совершенно не испугались чудовищного существа, зато оно испугалось вас. Кто вы такой?

– Он меня знает, – мрачно пояснил Тарзан, – потому и боится.

Он стоял теперь, глядя девушке в лицо, и первый раз сумел рассмотреть ее подробно. Она была очень красивая, тут никаких сомнений, но Тарзан сознавал ее красоту где-то на заднем плане. Это же только внешнее – никак не затрагивает ее душу, которая, должно быть, черна как смертный грех. Она немка, немецкая шпионка. Он ненавидел ее и желал предать ее смерти; ему просто пришлось выбрать определенный способ, чтобы нанести наибольший ущерб врагу.

Он увидел ее обнаженную грудь, когда Нума разорвал на ней одежду, а еще увидел на нежной белой коже некий предмет, из-за которого на его лице отразилось хмурое изумление и гнев – золотой медальон, украшенный бриллиантами, из времен его юности, подаренный им в знак любви своей подруге и украденный с ее груди Шнайдером, пруссаком. Девушка заметила его хмурый взгляд, но неверно истолковала его. Тарзан грубо схватил ее за руку.

– Откуда это у вас? – спросил он, срывая с нее украшение.

Девушка выпрямилась во весь рост.

– Уберите от меня свои руки, – потребовала она, но только человек-обезьяна пропустил ее слова мимо ушей, лишь крепче схватив.

– Отвечайте! – отрезал он. – Откуда это у вас?

– Вам-то что за дело? – ответила она вопросом на вопрос.

– Это принадлежит мне, – пояснил он. – Скажите, кто дал вам эту вещицу, или я верну вас Нуме!

– Неужели вы это сделаете? – изумилась она.

– Почему же нет? Вы шпионка, а шпионов уничтожают, если схватят.

– Так вы с самого начала собирались меня убить?

– Я собирался доставить вас в штаб. Там они сами с вами разделаются, хотя Нума сможет сделать это не менее эффективно. Вы что выбираете?

– Это вещицу подарил мне гауптман Фриц Шнайдер, – ответила она.

– В таком случае – в штаб, – решил Тарзан. – Идемте!

Девушка продиралась вместе с ним через кусты, все это время лихорадочно размышляя. Они двигались на восток, что вполне ей подходило, и до тех пор, пока они идут туда, она с радостью воспользуется защитой огромного белокожего дикаря. Она никак не могла отделаться от мысли, что пистолет по-прежнему висит у нее на бедре. Этот человек, наверное, безумен, если не забрал его.

– С чего вы решили, что я шпионка? – спросила она после долгого молчания.

– Я видел вас в штабе немцев, – ответил он, – а потом в расположении британцев.

Она не могла позволить ему снова отвести ее в британский лагерь. Она должна немедленно попасть в Вильгельмсталь, и она твердо вознамерилась туда попасть, даже если ради этого придется пустить в ход пистолет. Она покосилась на высокую фигуру. Какое великолепное создание! Однако же он негодяй, который убьет ее или отправит на смерть, если она не уничтожит его. А медальон! Она должна вернуть его, этот предмет обязательно должен оказаться в Вильгельмстале. Тарзан шел теперь на пару футов впереди, потому что проход в густых зарослях был очень узкий. Она осторожно вытащила пистолет. Одного выстрела хватит, ведь он так близко, что она не сможет промахнуться. Размышляя обо всем этом, она скользила взглядом по смуглой коже с бугрившимися под ней мышцами, по прекрасным контурам головы, рук и ног, любуясь осанкой, которой позавидовал бы какой-нибудь гордый царь древности.

И ее охватило отвращение к собственной задумке. Нет, она не станет этого делать, и все же она обязана вырваться на свободу и снова завладеть медальоном. И тогда, почти не глядя, она развернула оружие в руке и с силой ударила Тарзана по затылку рукоятью пистолета. Словно оглушенный буйвол, он повалился на землю.