Куду, солнце, высоко поднялся в небеса, когда проснулся Тарзан. Человек-обезьяна потянулся, разминая могучие конечности, расчесал пальцами густые волосы, раскачался на ветке и легко соскользнул на землю. И тут же двинулся по тропе, которую и хотел найти, следуя на запах, доносившийся из глубокого оврага. Теперь он шел осторожно, потому что нос подсказал ему, что добыча уже близко, и вот, забравшись на низко нависавшую ветку, он поглядел сверху вниз на Хорту-кабана, окруженного множеством сородичей. Взяв лук и выбрав стрелу, Тарзан приложил древко к тетиве и, оттянув ее подальше, старательно прицелился в самого крупного из стада. В зубах человек-обезьяна сжимал еще несколько стрел, и, как только первая улетела, он тут же наживил следующую. Среди кабанов, не понимавших, откуда исходит опасность, моментально начался переполох. Сначала они замерли в недоумении, но затем заметались по сторонам, пока шестеро из стада не упали мертвыми или умирающими, и тогда, хрюкая и повизгивая хором, остальные бешено сорвались с места, быстро скрывшись в густом подлеске.

Тарзан спустился с дерева, добив тех, кто еще не умер, и принялся свежевать туши. Работая проворно и весьма умело, он не напевал себе под нос и не насвистывал, как это делает среднестатистический цивилизованный человек. Именно в подобных многочисленных мелочах он и отличался от других людей, и причиной тому, вероятно, была его жизнь в джунглях с самого младенчества. Звери в джунглях, среди которых он рос, бывают игривыми только в детстве и почти никогда – после. Его товарищи, человекообразные обезьяны, в особенности самцы, становились раздражительными и угрюмыми, достигая зрелого возраста. Жизнь была серьезным делом во время засушливых сезонов – каждому приходилось сражаться за свой кусок, а привычка, единожды сформированная, сохранялась на всю жизнь. Охота ради пропитания была повседневным тяжким трудом всех обитателей джунглей, а тяжкий труд – не то, к чему подходят с неуместной веселостью и исполняют легкомысленно. И потому любой работой Тарзан занимался серьезно, хотя и сохранил в себе то, что другие животные теряли, становясь старше: чувство юмора, которому он позволял проявиться, если пребывал в подходящем настроении. То был мрачноватый юмор, временами пугающий; но Тарзан был им вполне доволен.

Кроме того, если напевать или насвистывать, когда работаешь, сидя на земле, сосредоточиться невозможно. Тарзан же обладал способностью сосредотачивать на текущем деле все пять чувств. Сейчас он трудился, снимая шкуры с шести кабанов, и его глаза и пальцы действовали так, словно в целом мире не было ничего, кроме этих шести кабанов, зато его уши и нос старательно занимались кое-чем другим – первые исследовали лес вокруг, а последний втягивал в себя малейшее дуновение ветерка. Именно его нос первым обнаружил приближение Сабор-львицы, когда ветер на миг чуть изменил направление.

Так же ясно, как если бы он увидел ее глазами, Тарзан понял, что львица почуяла только что освежеванных кабанов и мгновенно двинулась по ветру в их сторону. Он знал, по концентрации львиного запаха в воздухе и скорости ветра, на каком она расстоянии и с какой стороны приближается к нему – со спины. Он уже заканчивал с последним кабаном и не торопился. Пять шкур лежали под рукой – он с самого начала аккуратно складывал их рядом, – а раскидистое дерево с низкими ветвями стояло прямо над ним.

Он даже не повернул головы, потому что львица еще не появилась в поле зрения, зато чуть больше насторожил уши, ожидая первого звука, который сообщит о ее приближении. Когда последняя шкура была снята, он встал. Теперь он слышал Сабор в кустах позади, но пока еще не слишком близко. Он с ленцой собрал все шесть шкур и одну тушу, и, когда львица показалась между стволами двух деревьев, он, раскачавшись, запрыгнул на ветки над головой. Развесив на одной из них шкуры, он удобно уселся на другой, прислонившись спиной к стволу, отрезал от захваченной с собой туши окорок и принялся утолять голод. Сабор, крадучись и ворча, вышла из-за кустов, бросила на человека-обезьяну настороженный взгляд, а затем накинулась на ближайшего освежеванного кабана.

Тарзан поглядел на нее сверху вниз и ухмыльнулся, вспомнив, как однажды спорил с прославленным охотником на крупную дичь, который уверял, будто царь зверей ест только то, что добыл сам. Тарзан знал лучше, поскольку ему доводилось видеть, как Нума и Сабор не гнушаются даже падалью.

Наполнив живот, человек-обезьяна принялся трудиться над шкурами – все, как одна, большие и крепкие. Первым делом он нарезал с них полоски в полдюйма шириной. Когда таких полосок набралось достаточно, он сшил ими вместе две шкуры, после чего пробил через каждые три-четыре дюйма дырки вдоль незашитого края. Пропустив еще один кожаный шнурок через эти дырки, он получил в результате большой мешок, который можно было затянуть. Точно так же он изготовил еще четыре подобных мешка, только поменьше, из четырех оставшихся шкур и оставил про запас несколько шнурков.

Покончив с делом, он метнул в Сабор большой сочный фрукт, припрятал остатки кабанины в развилке ветвей и, раскачиваясь на руках, отправился на юго-запад по среднему ярусу леса, унося свои пять мешков. Он пошел прямо к кромке лощины, в которой заточил Нуму-льва. Как можно осторожнее приблизившись к краю, он заглянул внутрь. Нумы нигде не было видно. Тарзан принюхался и прислушался. Он ничего не услышал, однако же знал, что Нума должен быть в пещере. Он понадеялся, что тот спит: главное сейчас, чтобы Нума не почуял его.

Тарзан с опаской перелез через край скалы и совершенно беззвучно принялся спускаться на дно лощины. Он часто останавливался, внимательно всматриваясь и прислушиваясь к тому, что творится у зева пещеры в дальнем конце лощины, в сотне футов от него. Когда он был почти у подножья скалы, опасность многократно возросла. Если он успеет спуститься и преодолеть половину расстояния до дерева посреди лощины, то почувствует себя в относительной безопасности, ведь тогда, даже если Нума появится, он сумеет спастись от него либо на скале, либо на дереве, но, чтобы достаточно быстро преодолеть первые тридцать футов скалы и увернуться от прыгающего зверя, требуется разбег по меньшей мере в двадцать футов, поскольку в нижней части скалы почти нет годных опор для рук и ног – а взлетать туда, словно белка на дерево, ему уже доводилось, когда он спасался от рассвирепевшего льва в прошлый раз. У него не было желания повторять это, разве только обстоятельства сложатся так же удачно, ведь тогда он разминулся со смертоносными когтями Нумы на какие-то дюймы.

Наконец он оказался на дне лощины. Беззвучно, словно бесплотный дух, двинулся к дереву. Он преодолел половину пути, а Нума все не показывался. Он дошел до ободранного ствола, с которого умиравший недавно от голода лев обглодал кору и даже выдрал куски самой древесины, а Нума так и не появился. Забравшись на нижнюю ветку, он начал уже гадать, а точно ли лев в пещере. Не удалось ли ему разгрести каменный завал, сооруженный Тарзаном на другом конце узкого прохода, который выводил во внешний мир и на свободу? Или же Нума умер? В последнем человек-обезьяна сомневался, ведь он всего несколько дней назад скормил льву целую тушу оленя, да еще и гиену в придачу, – не мог он оголодать за такой короткий срок, тем более что через лощину протекает тонкий ручеек, в полной мере снабжающий его водой.

Тарзан начал спускаться, чтобы обследовать пещеру, когда понял, что гораздо безопаснее было бы выманить оттуда Нуму. Воплощая задуманное, он издал утробный рык. И в тот же миг был вознагражден шумом движения в пещере, а еще мигом позже оттуда выскочил похудевший лев с дикими глазами, готовый схватиться с самим дьяволом, если только тот окажется съедобным. Когда Нума увидел Тарзана, гладкого и упитанного, сидевшего на дереве, он вдруг сделался воплощением наводящего ужас гнева. Глаза и нос подсказали ему, что это то самое существо, которое стало причиной его лишений, а еще это существо вполне можно съесть. Обезумевший лев попытался забраться по стволу дерева. Дважды он подпрыгивал достаточно высоко, чтобы ухватиться лапами за нижние ветки, но оба раза срывался и падал на землю. И с каждым разом он распалялся все сильнее. Его рычание и стоны звучали теперь непрерывно и жутко, и все это время Тарзан сидел, улыбаясь ему, осыпая его за неспособность добраться до добычи теми словами, которые в джунглях считались площадной бранью, и мысленно ликуя, потому что Нума впустую растрачивал свои и без того уже подорванные силы.

Наконец человек-обезьяна поднялся и снял с плеча свой травяной аркан. Он взял аккуратные кольца веревки в левую руку, скользящую петлю – в правую, после чего занял позицию, утвердившись ногами на двух горизонтальных ветках, раскинувшихся примерно на одном уровне, и крепко прижавшись спиной к стволу. Так он и стоял, осыпая Нуму оскорблениями, пока зверь не попытался снова подпрыгнуть, чтобы достать его, и, когда Нума зацепился за ветку, петля быстро упала ему на голову и соскользнула на шею. Резкое движение руки Тарзана, и петля затянулась, и когда Нума соскользнул обратно на землю, то коснулся ее лишь задними лапами, потому что человек-обезьяна удержал его на веревке.

Медленно перемещаясь по двум горизонтальным ветвям, Тарзан отодвинул Нуму подальше от ствола дерева, чтобы тот не сумел впиться в него когтями, после чего надежно закрепил веревку, оторвав льва от земли, сбросил вниз все свои пять мешков и спрыгнул вслед за ними. Нума яростно сдирал с себя травяную веревку всеми четырьмя лапами. В любой момент он мог ее разодрать, и потому Тарзану пришлось действовать быстро.

Первым делом он нахлобучил на голову Нуме большой мешок и затянул на шее пропущенным в отверстия кожаным шнурком, затем ему удалось – после нелегкой борьбы, когда его едва не исполосовали могучие когти, – связать лапы Нумы; он стянул все четыре лапы вместе и надежно обмотал шнурками из кабаньей кожи.

К этому моменту лев почти перестал сопротивляться – было очевидно, что он едва ли не задохнулся в петле, а это вовсе не входило в планы тармангани, и потому последний снова взлетел на дерево, развязал веревку наверху и опустил льва на землю, незамедлительно последовав за ним, чтобы распустить петлю на шее Нумы. Затем он выхватил охотничий нож и прорезал две круглые дырки в мешке на голове льва напротив его глаз – не только для того, чтобы тот мог видеть, но и чтобы впустить внутрь воздуха.

После чего Тарзан принялся прилаживать остальные мешки, надевая на снабженные грозными когтями лапы Нумы. На задних лапах он не только надежно завязал шнурки на мешках, но еще и добавил импровизированные подвязки, натянув на мешки повыше суставов. Мешки на передних лапах он закрепил точно так же, затянув шнурки над массивными коленями. И вот теперь Нума-лев сделался безобидным, словно Бара-олень.

Нума уже понемногу выказывал признаки жизни. Он жадно втягивал воздух и вырывался, однако кожаных шнурков, стягивавших все четыре лапы вместе, было слишком много, и они были слишком прочные. Тарзан наблюдал, уверенный, что они выдержат, но все же Нума крупный зверь, и всегда остается вероятность, что он сумеет вырваться из пут, и тогда все будет зависеть от надежности сшитых Тарзаном мешков и стягивавших их шнурков.

Когда Нума снова задышал размеренно и даже смог несколько раз зарычать, выражая свое возмущение и гнев, он принялся вырываться с титанической яростью, хотя и недолго: поскольку у льва запас выносливости не соответствует его размерам и силе, уже скоро он выдохся и лежал теперь тихо. Пока Нума издавал рычание и тщетно пытался вырваться на свободу, ему пришлось пережить новое унижение, потому что вокруг его шеи затянулась веревка, только на этот раз не петля, способная сжаться и удушить, а просто веревка с узлом, которая не будет скользить при рывке.

Свободный конец веревки Тарзан привязал к стволу дерева, после чего быстро перерезал путы, удерживавшие лапы Нумы вместе, и отскочил в сторонку, когда зверь поднялся. Мгновение лев стоял, замерев и широко расставив все четыре ноги, затем оторвал от земли одну лапу, другую, энергично тряся ими в попытке сбросить странные башмаки, привязанные Тарзаном. Наконец он попытался лапами сорвать мешок с головы. Человек-обезьяна, с копьем наготове, внимательно наблюдал за действиями Нумы. Выдержат ли мешки? Он искренне на это надеялся. Или же все его труды пойдут прахом?

Поскольку противные штуковины, облепившие ему лапы и морду, сопротивлялись всем его попыткам сорвать их, Нума впал в ярость. Он катался по земле, сражаясь, кусаясь, царапаясь и рыча, затем он вскочил на ноги и подлетел в воздух, он бросился на Тарзана, но внезапно замер, остановленный веревкой, привязанной к дереву. Тогда Тарзан подошел и больно стукнул его по голове древком копья. Нума поднялся на дыбы и замахнулся на человека-обезьяну, но получил в ответ такой удар по уху, что его отбросило в сторону. Когда он снова ринулся в атаку, его опрокинул на землю новый удар. После четырех попыток до царя зверей, кажется, дошло, что он повстречался со своим хозяином, голова и хвост у него поникли, и, когда Тарзан приблизился к нему, он попятился, хотя и по-прежнему ворча.

Оставив льва на привязи, Тарзан вошел в тоннель и разобрал завал в противоположном конце, после чего вернулся в лощину и направился прямо к дереву. Нума лежал у него на пути, и когда Тарзан приблизился, грозно зарычал. Человек-обезьяна одним ударом отшвырнул его в сторону и отвязал от дерева веревку. После чего последовала получасовая упорная борьба, когда Тарзан силился протолкнуть Нуму в тоннель впереди себя, а Нума неизменно возражал, чтобы его погоняли. Однако в итоге, активно используя острие копья, человек-обезьяна сумел заставить льва идти вперед и в конце концов загнал его в проход. Внутри решить проблему было уже проще, поскольку Тарзан с острым копьем шел за львом по пятам, непрерывно стимулируя его двигаться дальше. Стоило Нуме замешкаться, и его тыкали копьем. Если он пятился, то испытывал в результате сильную боль, и потому, будучи львом мудрым, способным быстро учиться, он решил двигаться только вперед, и в конце тоннеля, выскочив во внешний мир и ощутив свободу, он поднял голову и хвост и перешел на бег.

Тарзана, который все еще стоял на четвереньках внутри тоннеля, это движение застало врасплох, из-за чего он упал ничком и проехал сотню ярдов по камням, прежде чем сумел остановить Нуму. Очень злой и исцарапанный, Тарзан поднялся на ноги. Первым искушением было проучить Нуму, но, поскольку человек-обезьяна редко позволял раздражению направлять себя в ту сторону, которую не одобрял рассудок, он быстро отказался от этой мысли.

Кое-как научив Нуму ходить на поводке, он потащил его за собой, и так началось самое странное путешествие, какое только знала неписаная история джунглей. В итоге этот день оказался наполненным событиями и для Тарзана, и для Нумы. После первых попыток открытого неповиновения лев, через стадии упрямого сопротивления и неохотного послушания, перешел к подчинению. Он очень устал, проголодался и страдал от жажды, когда наступила ночь, однако же ни в этот день, ни в следующий пищи ему не будет – Тарзан не рискнул бы снять мешок с его головы, хотя и прорезал еще одно отверстие, позволившее Нуме попить воды вскоре после наступления темноты. Затем он привязал льва к дереву, поискал пищи для себя и вытянулся на ветках дерева над своим пленником, чтобы поспать несколько часов.

Рано с утра они продолжили свой путь, преодолевая невысокие холмы южнее Килиманджаро и направляясь на восток. Звери в джунглях бросали на них лишь один взгляд и пускались наутек. Одного только запаха, исходившего от Нумы, хватило бы, чтобы большинство животных помельче предпочли спастись бегством, ну а вид этого странного призрака, который пах как лев, но выглядел как вовсе нечто невообразимое, да еще и шел через джунгли за великаном тармангани, был невыносим даже для самых грозных обитателей леса.

Сабор-львица, издалека узнав запах своего господина и повелителя, смешанный с запахами тармангани и шкуры Хорты-кабана, пробралась через заросли, чтобы выяснить, в чем тут дело. Тарзан с Нумой услышали ее приближение: она жалобно и недоуменно хныкала, потому что сбивавшая с толку смесь запахов возбуждала ее интерес и страхи, ведь львы, какими бы ужасными ни выглядели, зачастую животные робкие, а Сабор, принадлежавшая к слабому полу, была еще и очень любопытна от природы.

Тарзан выхватил из петли копье, поскольку понимал, что, вероятно, предстоит выдержать нелегкий бой, чтобы сохранить свой трофей. Нума остановился и повернул обезображенную мешком голову в ту сторону, откуда приближалась львица. Он издал горловое ворчанье, похожее едва ли не на мурлыканье. Тарзан уже собирался в очередной раз ткнуть его копьем, когда Сабор вышла из зарослей, а за ее спиной человек-обезьяна увидел то, что заставило его на миг оцепенеть, – вслед за львицей появились четыре взрослых самца.

Если спровоцировать сейчас Нуму на активное сопротивление, то львы могут наброситься на него всем скопом, и потому Тарзан выжидал, чтобы для начала понять их настрой. Отдавать своего льва без боя он даже не думал, однако же, отлично зная львов, он понимал, что предсказать поведение вновь прибывших попросту невозможно.

Львица была молодая и гибкая, а четыре самца позади нее – самые красивые львы, каких ему когда-либо доводилось видеть. У трех самцов грива едва пробивалась, зато тот, что шел первым, успел отрастить шикарную темную гриву, которая развевалась на ветру, пока он величественно вышагивал вперед. Львица остановилась футах в ста от Тарзана, тогда как самцы прошли мимо нее и остановились на несколько футов ближе. Уши у них стояли торчком, в глазах отражалось любопытство. Тарзан никак не мог угадать, что они предпримут дальше. Его лев стоял рядом, развернувшись к ним, и пока что молчал, наблюдая.

Внезапно львица снова жалобно хныкнула, и лев Тарзана в ответ издал жуткий рев, прыгнув прямо на самца с темной гривой. Зрелище этого внушающего трепет существа со странной головой оказалось невыносимым для молодого льва, на которого он бросился, волоча за собой Тарзана, и молодой лев с рычанием развернулся и кинулся бежать, сопровождаемый своими товарищами и львицей.

Нума попытался преследовать их, однако Тарзан удержал его на поводке и, когда тот в ярости развернулся к нему, принялся безжалостно колотить по голове древком копья. Мотая головой и ворча, лев наконец снова двинулся в том направлении, куда они двигались раньше, но прошел еще целый час, прежде чем он перестал огрызаться. Он был страшно голоден – на самом деле едва не умирал от голода – и, следовательно, до крайности раздражен, однако же подчинился, благодаря героическому методу укрощения львов от Тарзана, и теперь шагал рядом с человеком-обезьяной, словно гигантский сенбернар.

Уже стемнело, когда оба приблизились к британским позициям после небольшой задержки, вызванной немецким патрулем, который пришлось пережидать. Недалеко от блокпоста у британских позиций Тарзан привязал Нуму к дереву и пошел дальше один. Он обогнул часового, миновал пост и заставу и окольными путями снова добрался до штаба полковника Кэпелла и появился среди собравшихся там офицеров, словно материализовавшийся вдруг бесплотный дух.

Когда они увидели, кто это пришел так незаметно, они заулыбались, а полковник озадаченно поскреб в затылке.

– Надо бы кого-то расстрелять за такое, – сказал он. – С тем же успехом я могу вовсе не ставить посты, если любой человек способен пройти через них когда заблагорассудится.

Тарзан улыбнулся.

– Не вините часовых, – сказал он, – я не человек. Я тармангани. Любой мангани при желании сможет незаметно пробраться в ваш лагерь, но, если вы поставите кого-нибудь из них часовыми, никто не пройдет незамеченным.

– Что это за мангани такие? – спросил полковник. – Может быть, нам стоит собрать из них отряд?

Тарзан покачал головой.

– Это человекообразные обезьяны, – пояснил он, – мой народ, но вы не сможете привлечь их на службу. Они не в состоянии подолгу сосредотачиваться на одной задаче. Если я прикажу им, они заинтересуются на короткое время; может быть, мне даже удастся заинтересовать их настолько, чтобы привести сюда и объяснить, в чем состоит их обязанность, но уже скоро они утратят интерес, и, когда действительно понадобятся вам, окажется, что они отправились в лес искать жуков, вместо того чтобы караулить посты. У них разум маленьких детей – потому они и остаются такими, какие есть.

– Вы называете их мангани, а себя – тармангани, в чем же различие? – поинтересовался майор Пресвик.

– «Тар» означает белый, – пояснил Тарзан, – а «мангани» – большая обезьяна. Мое имя – имя, которое мне дали в племени Керчака, – означает «белая кожа». Когда я был маленьким балу, моя кожа, как я догадываюсь, действительно казалась совершенно белой на фоне прекрасной темной шерсти Калы, моей приемной матери, и потому меня и назвали Тарзаном, тармангани. Вас они тоже именуют тармангани, – подытожил он с улыбкой.

Кэпелл улыбнулся в ответ.

– Не сочтите мои слова за упрек, Грейсток, – произнес он, – боже мой, это же просто изумительно, когда человек способен на такое. Но что с вашим планом? Вы по-прежнему считаете, что сумеете очистить от неприятеля траншею напротив наших позиций?

– А ее по-прежнему удерживают гомангани? – уточнил Тарзан.

– Кто такие гомангани? – спросил полковник. – Там по-прежнему стоят солдаты из туземцев, если вы это имеете в виду.

– Именно, – подтвердил человек-обезьяна, – гомангани – это большие черные обезьяны, то есть негры.

– Что вы намерены предпринять и чего ждете от нас? – продолжал полковник.

Тарзан подошел к столу и нашел точку на карте.

– Здесь у них пост подслушивания, – пояснил он, – там же стоит пулемет. Пост соединен с этой траншеей подкопом вот здесь, – его палец перемещался по карте, пока он рассказывал. – Дайте мне с собой гранату, и, когда услышите, как она взорвалась на посту, пусть ваши люди понемногу выступают на нейтральную территорию. Уже скоро они услышат, как враги мечутся по окопу, но и тогда пусть не торопятся, а самое главное, пусть наступают как можно тише. Предупредите их заодно, что я могу быть еще там и мне не хотелось бы, чтобы меня подстрелили или проткнули штыком.

– Неужели на этом все? – вопросил полковник, приказав одному из офицеров выдать Тарзану ручную гранату. – Вы освободите траншею в одиночку?

– Ну, не совсем в одиночку, – ответил Тарзан с угрюмой усмешкой, – но я ее освобожу, и, кстати, ваши люди могут пройти через подкоп от поста подслушивания, если пожелаете. Примерно через полчаса, полковник. – Он повернулся и покинул их.

Пока он шел через лагерь, на него неожиданно нахлынули воспоминания, вызванные, без сомнения, виденным здесь в предыдущий визит – образом того офицера, мимо которого он прошел, покинув штаб в первый раз, и он в тот же миг понял, чье лицо промелькнуло тогда в свете костра. Он в сомнении покачал головой. Нет, не может этого быть, и все же черты лица молодого офицера совершенно повторяли черты фройляйн Кирхер, немецкой шпионки, которую он видел в немецком штабе в ту ночь, когда уволок из-под носа прусского генерала и его штабных майора Шнайдера.

Миновав последние посты часовых, Тарзан быстро отправился в ту сторону, где оставил Нуму-льва. Зверь лежал, пока Тарзан приближался, но поднялся, когда человек-обезьяна встал рядом с ним. Жалобное вяканье вырвалось из закрытой намордником пасти. Тарзан улыбнулся, потому что узнал в этом новом звуке почти мольбу – это больше походило на скулеж голодного пса, выпрашивающего еду, чем на голос гордого царя зверей.

– Уже скоро ты поохотишься – и поешь, – пробормотал Тарзан на наречии больших обезьян.

Он отвязал от дерева веревку и, держа Нуму поближе к себе, ступил на нейтральную территорию. Ружейный огонь был неплотным, просвистел одинокий снаряд, доказывая присутствие артиллерии за окопами противоборствующих сторон. Поскольку снаряды противников падали далеко за траншеями, они не представляли угрозы для Тарзана, однако же грохот разрывов, как и ружейный огонь, подействовал на Нуму, который, дрожа, приседал на задние лапы и жался к тармангани, словно ища у того защиты.

Два зверя осторожно пробирались вперед, в сторону поста подслушивания немцев. В одной руке Тарзан сжимал гранату, которую дали ему англичане, в другой – свернутую кольцами веревку, привязанную к шее льва. Наконец Тарзан увидел позиции в нескольких ярдах впереди. Его острые глаза рассмотрели голову и плечи стоявшего на посту часового. Человек-обезьяна крепко стиснул гранату правой рукой. Он прикинул на взгляд расстояние, подобрался, а затем единым движением вскочил и швырнул гранату, тут же снова распластавшись на земле.

Спустя пять секунд прямо на месте поста подслушивания раздался чудовищный взрыв. Нума испуганно дернулся и попытался вырваться, но Тарзан удержал его и, вскочив на ноги, побежал вперед, волоча Нуму за собой. На краю окопа он увидел под ногами хоть какие-то доказательства, что эта позиция вообще охранялась, поскольку там остались отдельные клочки разорванной плоти. А над окопом, единственный непострадавший объект, стоял пулемет, защищенный мешками с песком.

Нельзя было терять ни секунды. Подкрепление, возможно, уже ползет по прокопанному тоннелю, ведь часовым в германских траншеях наверняка стало ясно, что пост подслушивания уничтожен. Нума не хотел лезть вслед за Тарзаном под землю, однако человек-обезьяна, который был не в настроении возиться с ним, грубо спихнул его вниз. Перед ними был зев подкопа, который вел с нейтральной полосы обратно к немецким траншеям. Тарзан подталкивал Нуму вперед, пока его голова не оказалась в отверстии, а затем, словно спохватившись, он быстро обернулся и сдернул пулемет с бруствера, опустив его на дно окопа рядом с собой, после чего снова сосредоточился на Нуме, быстро разрезав ножом «подвязки», удерживавшие кожаные мешки на передних лапах зверя. Прежде чем лев понял, что эта часть его грозного вооружения снова готова к бою, Тарзан перерезал веревку у него на шее и кожаную завязку мешка на голове, а затем, подхватив льва сзади, частично впихнул его в тоннель.

Нума упирался, но тут же ощутил, как острый нож Тарзана кольнул его в окорока. Подгоняя льва, человек-обезьяна благополучно протолкнул его глубже в подкоп, и теперь тому не было пути назад, только вперед, если он не хотел напороться на острое лезвие. Тогда Тарзан срезал мешки с громадных задних лап, подпер Нуму под зад плечом и ножом, зарываясь пальцами ног в рыхлую почву, обрушившуюся при взрыве гранаты, и как следует подтолкнул.

Поначалу Нума двигался дюйм за дюймом. Он уже ворчал, а потом начал и рычать. Неожиданно он рванулся вперед, и Тарзан понял, что тот почуял запах мяса. Волоча за собой пулемет, человек-обезьяна быстро последовал за львом, рыки которого отчетливо слышались в конце прокопанного лаза, смешиваясь с безошибочно узнававшимися криками перепуганных людей. И снова мрачная улыбка тронула губы человека-зверя.

– Они убили моих вазири, – пробормотал он, – они распяли Васимбу, сына Мувиро.

Когда Тарзан добрался до траншеи и вошел в нее, на ближайшем к нему отрезке не оказалось ни единого человека, не было и на следующем, и на следующем, пока он спешно двигался в середину немецких позиций; но на четвертом участке он увидел дюжину солдат, забившихся в угол на повороте, на которых наскакивал, сверкая когтями и зубами, Нума, жуткое воплощение ярости и ненасытного голода.

Что бы ни сдерживало людей, оно наконец прорвалось, и они принялись бешено отпихивать друг друга в попытке спастись от этого жуткого существа, вселявшего в них ужас с самого раннего детства, но затем снова отступили. Кто-то карабкался на бруствер впереди и даже на бруствер сзади, предпочитая любые опасности нейтральной полосы этому испепеляющему душу злу.

Когда британцы медленно подошли к немецким траншеям, первым делом им встретились перепуганные чернокожие, которые бежали прямо на них, спеша сдаться. Солдатам родезийского полка было ясно, что в траншее пруссаков творится какое-то безумие, судя не только по виду этих дезертиров, но еще и по звукам – воплям и проклятиям, – которые явственно доносились до их ушей; и был там еще один звук, вызвавший недоумение, поскольку больше всего походил на бешеное рычание голодного льва.

И когда они в конце концов добрались до траншеи, те из наступавших британцев, кто шел слева, услышали, как впереди внезапно застрочил пулемет, и увидели, как громадный лев перелетел в прыжке через немецкие брустверы и скрылся в ночи, сжимая в челюстях визжавшего немецкого солдата, и слева от них остался Тарзан из племени обезьян, лежавший за пулеметом и поливавший свинцом немецкие траншеи по всей длине.

Те же солдаты родезийского полка, которые шли впереди, увидели и еще кое-что: они увидели, как из блиндажа за спиной человека-обезьяны выскочил огромный немецкий офицер. Они увидели, как он схватил брошенную кем-то винтовку с примкнутым штыком и двинулся к очевидно ничего не подозревающему Тарзану. Британцы побежали вперед, выкрикивая предостережения, однако их голоса не могли перекрыть безумные вопли в траншеях и грохот пулемета. Немец перепрыгнул через бруствер позади Тарзана – толстые руки вскинули винтовку со штыком над головой для трусливого удара в обнаженную спину, но затем со скоростью Ары, молнии, с места сорвался Тарзан из племени обезьян.

Уже не человек ринулся на этого офицера бошей, отшвырнув в сторону острый штык, как можно отбросить травинку, вырвав из руки ребенка, – то был дикий зверь, и рев дикого зверя рвался с губ, поскольку непостижимое шестое чувство, каким Тарзан обладал наравне с другими выросшими в джунглях существами, предупредило его об опасности за спиной; он крутанулся на месте, встречая нападающего, и тут увидел на кителе противника нашивку с указанием полка – такую же точно носили убийцы его жены и его людей, уничтожившие его дом и его счастье.

То был дикий зверь, чьи зубы сомкнулись на плече пруссака, дикий зверь, чьи когти потянулись к жирной шее. А потом парни из Второго родезийского полка увидели то, что навсегда запечатлелось в их памяти. Они увидели, как гигантский человек-обезьяна оторвал тяжелого немца от земли и принялся трепать, как терьер треплет крысу или как Сабор-львица треплет свою добычу. Они увидели, как глаза пруссака выпучились от ужаса, пока он тщетно молотил бессильными руками по широкой груди и по голове своего противника. Они увидели, как Тарзан внезапно развернул немца и уперся коленом ему в спину, обхватив согнутым локтем за шею и медленно притягивая к себе его плечи. Колени у немца не выдержали, и он осел, но все равно непреодолимая сила сгибала его все сильнее и сильнее. В какой-то миг он закричал от боли, а потом что-то хрустнуло, и Тарзан отшвырнул его в сторону – обмякшее и безжизненное ничто.

Солдаты родезийского полка ринулись вперед, готовые закричать «ура!» – так и не прозвучавшее «ура!», – и крик застыл у них в горле, потому что в этот момент Тарзан поставил ногу на тело своей добычи и, задрав голову к небесам, испустил неистовый и жуткий победный вопль самца большой обезьяны.

Унтер-лейтенант фон Госс был мертв.

Даже не поглядев на оцепеневших в ошеломлении солдат, Тарзан выскочил из траншеи и скрылся.