Когда наступила ночь, из дворца Джэ-лура на территорию храма проскользнул какой-то воин. Он направлялся туда, где жили младшие жрецы. Его появление не вызвало ни малейших подозрений, поскольку не было ничего необычного в том, что у воинов имеются какие-то дела в храме. В итоге он дошел до комнаты, в которой на вечернюю трапезу собралось несколько жрецов. Все обряды и церемонии с жертвоприношениями были завершены, и больше никаких религиозных дел не предвиделось до начала обрядов на рассвете.

Надо сказать, этот воин знал, как на самом деле знали почти все в Пол-уль-доне, что между храмом и дворцом в Джэ-луре нет прочных связей и Джэ-дон всего лишь терпит присутствие жрецов, позволяя им проводить жестокие и гнусные ритуалы только по той простой причине, что все это было традицией хо-донов в Пол-уль-доне на протяжении бесчисленных веков, и надо было поистине быть безумцем, чтобы пытаться отказать жрецам в праве на все эти церемонии. Все прекрасно знали, что Джэ-дон никогда не бывает в храме, а его верховный жрец никогда не появляется во дворце, однако же народ ходил в храм со своими подношениями и жертвы приносились каждый вечер и каждое утро, как и во всех остальных храмах Пол-уль-дона.

Воины знали об этом, знали, наверное, даже лучше, чем полагается знать простым солдатам. И все же именно здесь, в храме, неизвестный воин надеялся найти ту помощь, которая требовалась ему для исполнения одного дела.

Войдя в комнату со жрецами, он приветствовал их так, как было приняло в Пол-уль-доне, но одновременно с этим сделал жест пальцем, который, скорее всего, не привлек бы внимания и вовсе не был бы замечен теми, кто не знал о его значении. Было очевидно, что среди собравшихся в этой комнате есть те, кто заметил и понял смысл, поскольку двое жрецов встали и подошли к воину, остановившемуся в дверном проеме, и каждый из них, когда он вошел, ответил ему таким же жестом.

Все трое поговорили о чем-то минуту, после чего воин повернулся и вышел из комнаты. Чуть позже один из говоривших с ним жрецов тоже вышел, а еще чуть позже – второй.

В коридоре они нашли поджидавшего их воина и провели его в маленькую комнатушку, дверь которой вела в коридор поменьше, как раз там, где он соединялся с большим. Здесь все трое немного задержались, обсуждая что-то шепотом, после чего воин вернулся во дворец, а оба жреца – в свои комнаты.

Все покои, отведенные во дворце Джэ-дона для женщин, располагались на одной и той же стороне длинного прямого коридора. В каждой комнате имелась одна дверь, открывавшаяся в коридор, а напротив двери – несколько окон, выходивших в сад. В одной из таких комнат в одиночестве спала Джейн. В каждом конце коридора стояло по часовому, основной отряд охраны располагался в комнате рядом со входом на женскую половину.

Дворец спал, потому что там, где правил Джэ-дон, вставали и ложились рано. И пол-е-дон-со великого вождя с севера не знал таких разнузданных попоек, какие устраивались во дворце царя в Э-луре. Джэ-лур был тихим городом по сравнению со столицей, однако же все равно у каждого входа в комнаты Джэ-дона и его ближайших родственников стояла стража, как и у ворот, ведущих в храм, и у ворот, открывавшихся в город.

Впрочем, стражи этой было не много, обычно человек пять-шесть, сменявших друг друга, один из которых бодрствовал, пока остальные спали. Все обстояло именно так, когда появились два воина, по одному в каждом конце коридора, и подошли к часовым, оберегавшим покой Джейн Клейтон и царевны О-ло-э, и каждый из новоприбывших произнес обычные слова, сообщая, что пришел сменить часового, а тому надлежит отправиться на его место. Кто же из служивых откажется сложить с себя обязанности часового! И там, где в иных обстоятельствах возникло бы множество вопросов, здесь осталось лишь стремление избавиться от скучной обязанности, ненавидимой повсеместно. И потому оба часовых сдали пост без вопросов и поспешили на свои тюфяки.

И тогда в коридор ступил третий воин, после чего все трое остановились под дверью спавшей супруги человека-обезьяны. Третьим был никому не знакомый воин, повстречавшийся Джэ-дону и Тарзану за пределами Джэ-лура накануне днем; этот же самый воин за час до того приходил в храм, но вот лица его спутников были никому не известны, даже друг другу, потому что жрецы редко снимают свои головные уборы даже в кругу своих.

Они беззвучно отодвинули полог, скрывавший убранство комнаты от взглядов тех, кто проходит по коридору, и украдкой проскользнули внутрь. На мехах в дальнем углу комнаты спала леди Грейсток. Босые ноги злоумышленников не производили ни звука, пока они шли к ней через комнату по каменному полу. Лунный свет, проникавший в окно рядом с ее ложем, полностью освещал ее, и прекрасные очертания руки и плеча вырисовывались с отчетливостью камеи на фоне шкуры с темным мехом, под которой она спала, и трое негодяев видели ее совершенный профиль.

Но ни ее красота, ни беспомощность спящей женщины не породили ничего похожего на страсть или жалость, как это могло бы случиться с нормальными мужчинами. Для трех жрецов она была всего лишь куском плоти, потому что им была неведома та страсть, которая толкала настоящих мужчин на интриги и убийства ради обладания этой американской красоткой, а прямо сейчас влияла на судьбы затерянного Пол-уль-дона.

На полу комнаты лежало несколько шкур, и когда главарь тройки подошел к спящей женщине ближе, он наклонился и поднял самую маленькую из них. Остановившись в изголовье постели, он растянул шкуру над ее лицом.

– Давайте! – прошептал он, и в тот же миг, когда он набросил шкуру на голову женщины, остальные двое навалились на нее, схватив за руки и прижимая к постели, пока их главарь заглушал ее крики пушистым мехом. Быстро и тихо они связали ей руки, заткнули рот кляпом, и спустя короткое время, ушедшее на эту работу, не было слышно ни звука, который мог бы встревожить обитателей соседних комнат.

Грубо вздернув ее на ноги, они поволокли Джейн к окну, но она отказалась идти, вместо того упав на пол. Они страшно разозлились и обошлись бы с ней жестоко, заставляя повиноваться, но не посмели, поскольку гнев Лу-дона тяжко обрушился бы на любого, кто покалечил бы его вожделенную добычу.

Потому им пришлось поднять и нести ее. И задача оказалась непростой, поскольку пленница брыкалась и сопротивлялась изо всех сил, осложняя их путь, насколько это было возможно. Однако в итоге они преуспели и протолкнули ее в окно, спустив в сад, где один из жрецов храма Джэ-лура проводил их к небольшим зарешеченным воротам в южной стене замкнутого пространства.

Прямо за воротами каменные ступеньки спускались к реке, и у подножья лестницы было привязано несколько каноэ. Пэн-сэту поистине повезло заручиться поддержкой тех, кто так хорошо ориентировался и в храме, и во дворце, иначе он мог бы никогда не выбраться из Джэ-лура с пленницей. Уложив женщину на дно легкого каноэ, Пэн-сэт забрался в него и взялся за весло. Его сообщники отвязали веревку и толкнули суденышко на стремнину. Совершив свое предательство, они развернулись и отправились тем же путем обратно в храм, пока Пэн-сэт, с силой орудуя веслом, стремительно удалялся вниз по течению, которое должно было вынести его в Джэд-бен-лал, а оттуда – к Э-луру.

Луна по-прежнему висела в небе, и на восточном горизонте пока еще не было и намека на приближение нового дня, когда длинная шеренга воинов тихо двинулась в темноте к городу Э-луру. Их план был тщательно выверен, и казалось маловероятным, что он может сорваться. К Тэ-дену, войско которого стояло на северо-западе от города, отправили гонца. Тарзан с малым отрядом должен был войти в храм по тайному проходу, о местонахождении которого знал только он, тогда как Джэ-дон с основными силами будет атаковать дворцовые ворота.

Человек-обезьяна скрытно провел свой отряд по извилистым переулкам Э-лура, и они незамеченными подошли к зданию, скрывавшему начало тайного хода. Это место было отлично защищено тем фактом, что о его существовании не знал никто, кроме жрецов, и потому никаких часовых здесь не было. Чтобы облегчить своей небольшой компании путь по узким и извилистым тоннелям с неровным полом, Тарзан зажег факел, который захватил с собой специально для этой цели, и, встав во главе отряда, повел всех к храму.

Человек-обезьяна был уверен, что, когда он со своим небольшим отрядом отборных воинов окажется во внутренних помещениях храма, их ждет успех, поскольку нападение с этой стороны внесет смятение и напугает и без того не слишком храбрых жрецов, позволив Тарзану зайти в тыл дворцовым воинам в тот момент, когда Джэ-дон двинется на них со стороны дворцовых ворот, а Тэ-ден со своими солдатами начнет штурмовать северную стену. Джэ-дон возлагал большие надежды на моральное воздействие от загадочного появления Дор-уль-Ото в самом сердце храма, и он советовал Тарзану воспользоваться всеми преимуществами своего положения, поскольку пожилой вождь верил, что большинство воинов Лу-дона до сих пор не могут выбрать между верховным жрецом и Дор-уль-Ото и держатся первого больше из страха, привычно живущего в душах всех его сторонников, чем из любви или преданности ему.

В Пол-уль-доне есть поговорка, содержащая в себе истину, схожую с той, которая заключена в старинном шотландском высказывании: «Взлелеянные планы мышей и людей часто идут вкривь и вкось»[10]. Его можно вольно истолковать как: «Тот, кто идет верным путем, иногда приходит не туда», и, очевидно, именно такая судьба ждала великого вождя с севера и его богоподобного союзника.

Тарзан, лучше знакомый с извилистыми коридорами, чем его подчиненные, и идущий в ярком свете факела, который для остальных был всего лишь тусклым, мерцающим огоньком, несколько опередил основной отряд, и, желая поскорее поквитаться с врагом, он мало задумывался о своих спутниках. И ничего удивительного, ведь с самого детства человек-обезьяна привык сражаться, отстаивая свою жизнь в одиночку, и у него выработалась привычка полагаться исключительно на собственные хитроумие и отвагу.

Потому и получилось так, что он вошел в верхний коридор, где располагались комнаты Лу-дона и младших жрецов, гораздо раньше своих воинов, и, как только он свернул в этот коридор с тусклыми коптилками, мерцавшими на стенах, он увидел, как кто-то еще свернул туда перед ним – какой-то воин, который то нес, то волочил по полу женщину. Тарзан моментально узнал в связанной пленнице Джейн, которую, как он считал, оставил в безопасности во дворце Джэ-дона в Джэ-луре.

Воин с женщиной увидел Тарзана в тот же миг, когда последний обнаружил их. Он услышал низкое звериное ворчанье, вырвавшееся из горла человека-обезьяны, когда тот рванулся вперед, чтобы спасти свою подругу от захватчика и обрушить на него свою месть, какой жаждало дикое сердце тармангани. На другой стороне коридора перед Пэн-сэтом был вход в небольшую комнатку. Туда-то он и нырнул, унося с собой женщину.

Тарзан из племени обезьян мчался за ним по пятам. Он отшвырнул в сторону свой факел и выхватил длинный нож, когда-то принадлежавший его отцу. Со стремительностью атакующего быка он ворвался в комнату, преследуя Пэн-сэта, и оказался, когда полог упал у него за спиной, в полной темноте. Почти сразу же перед ним раздался скрежет камня о камень, а мигом позже такой же скрежет послышался за спиной. Никаких иных доказательств человеку-обезьяне не требовалось, чтобы понять: он снова оказался узником храма Лу-дона.

Он стоял совершенно неподвижно, там, где остановился при первом звуке опускающейся каменной двери. На сей раз он не окажется так просто в пещере хищника или в каком-нибудь схожем опасном месте, как это случилось, когда Лу-дон заточил его в Храме Грифа. Пока он стоял, глаза медленно привыкали к темноте, и Тарзан понял, что скудный свет все же просачивается в помещение, хотя и прошло несколько минут, пока он обнаружил его источник. В потолке комнаты он в конце концов разглядел небольшое отверстие, наверное три фута в диаметре, через которое проникал не столько свет, сколько не такая густая темнота, немного рассеивая египетскую тьму его новой тюрьмы.

Поскольку двери опустились, до него не доносилось ни звука, хотя он постоянно напрягал слух, пытаясь понять, в какую сторону отправился похититель его жены. Понемногу он начал различать очертания своей камеры. Небольшая комната, не больше пятнадцати футов в длину. Опустившись на четвереньки, он с величайшей осторожностью обследовал всю площадь пола. Точно в центре, прямо под отверстием в потолке, обнаружился люк, но в целом пол был прочный. Теперь, когда он знал о ловушке, требовалось лишь обходить это место, и насчет пола можно было не беспокоиться. Затем он сосредоточил внимание на стенах. В них обнаружилось всего два отверстия: дверной проем, через который он вошел, и дверной проем в противоположной стене, куда похититель уволок Джейн Клейтон. Оба сейчас были закрыты каменными глыбами, которые воин, убегая, привел в движение.

Лу-дон, верховный жрец, облизнул тонкие губы и потер костлявые белые руки, выражая свое удовольствие, когда Пэн-сэт внес Джейн Клейтон в его комнату и положил на пол перед ним.

– Отлично, Пэн-сэт! – воскликнул верховный жрец. – Ты получишь достойную награду за свою службу. А теперь, если нам удастся заполучить самозваного Дор-уль-Ото, весь Пол-уль-дон будет у наших ног.

– Хозяин, он уже у меня! – воскликнул Пэн-сэт.

– Что? – изумился Лу-дон. – У тебя Тарзан-джэд-гуру? Вероятно, ты убил его. Скажи мне, мой удивительный Пэн-сэт, скажи скорее. Меня сейчас разорвет от желания знать.

– Я схватил его живьем, Лу-дон, хозяин, – отвечал Пэн-сэт. – Он сейчас в той комнате, которую древние построили как ловушку для слишком сильных противников, которых невозможно взять живьем в поединке.

– Ты прекрасно все устроил, Пэн-сэт, и я…

В комнату ворвался перепуганный жрец.

– Быстрее, хозяин, быстрее, – прокричал он, – коридоры кишат воинами Джэ-дона.

– Ты спятил, – возмутился верховный жрец. – Храм и дворец находятся под контролем моих воинов.

– Я говорю правду, хозяин, – отвечал жрец, – в коридоре за дверью твоей комнаты солдаты, и они пришли со стороны тайного хода, который ведет отсюда в город.

– Очень может быть, что так и есть! – воскликнул Пэн-сэт. – Именно с той стороны шел и Тарзан-джэд-гуру, когда я увидел его и заманил в ловушку. Он вел своих воинов в святая святых!

Лу-дон подбежал к двери и выглянул в коридор. Он с первого взгляда понял, что страхи перепуганного жреца вполне обоснованны. Дюжина воинов шагала по коридору в его сторону, однако они казались сбитыми с толку и вовсе не уверенными в себе. Верховный жрец догадался, что, лишившись командира, Тарзана, они заметно растерялись в незнакомых лабиринтах подземных помещений храма.

Отступив обратно в свою комнату, он схватился за кожаный ремень, свисавший с потолка. Он резко дернул за него, и по всему храму раскатились звучные удары металлического гонга. Пять звонких нот прозвучали в коридорах, после чего он обернулся к двум жрецам.

– Берите женщину и следуйте за мной, – приказал он.

Он пересек комнату и вышел в маленькую дверцу, а жрецы, подняв с пола Джейн Клейтон, двинулись за ним. Они прошли через узкий коридор и поднялись по лестнице, сворачивая направо, налево, возвращаясь назад по лабиринту извилистых коридоров, завершившихся винтовой лестницей, которая вывела их на поверхность в самом большом из храмовых дворов рядом с восточным алтарем.

Теперь уже со всех сторон, в коридорах внизу и в комнатах наверху, слышался топот торопливо бегущих ног. Пять ударов большого гонга созывали всех, кто верен Лу-дону, на его защиту в его личные покои. Жрецы, знавшие дорогу, вели плохо знакомых с храмом воинов к нужному месту, и уже скоро те, кто пришел с Тарзаном, оказались не только без командира, но и лицом к лицу со значительно превосходящими силами. Они были смелые люди, но в сложившихся обстоятельствах оказались беспомощны и потому отступили тем же путем, каким пришли. В узком потайном коридоре им уже ничего не грозило, поскольку теперь их мог атаковать только один противник за раз, однако планы их военачальника пошли прахом, а может быть, и все надежды на победу – так сильно полагался Джэ-дон на успех их затеи.

Когда прозвучали удары храмового гонга, Джэ-дон решил, что Тарзан со своим отрядом нанес первый удар, и потому он приказал идти в наступление на дворцовые ворота. До ушей Лу-дона со стороны внутреннего храмового двора донеслись дикие боевые кличи, означавшие начало битвы. Оставив Пэн-сэта и второго жреца охранять женщину, он заторопился во дворец, чтобы самолично командовать своими войсками, и, проходя по территории храма, отправил гонца выяснить, чем закончилась битва в подземных коридорах, а других гонцов – сообщить всем его сторонникам, что самозваный Дор-уль-Ото захвачен и заточен в храме.

Когда над Э-луром разнесся грохот битвы, лейтенант Эрих Обергатц повернулся в постели на мягких шкурах и сел. Он протер глаза и огляделся по сторонам. Снаружи все еще было темно.

– Я Джэд-бен-Ото! – заорал он. – Кто осмелился потревожить мой сон?

Рабыня, скорчившаяся на полу в изножье его кровати, задрожала и коснулась лбом пола.

– Должно быть, пришли враги, о Джэд-бен-Ото.

Она говорила умиротворяющим тоном, потому что уже знала по опыту, какие неистовые приступы ярости вызывают иногда у Великого Бога самые обыденные вещи.

Внезапно через занавески на двери прорвался жрец и простерся ниц, возя лбом по каменным плитам пола.

– О Джэд-бен-Ото! – возопил он. – Воины Джэ-дона напали на дворец и храм. Прямо сейчас идет сражение в коридорах рядом с покоями Лу-дона, и верховный жрец умоляет тебя прийти во дворец и укрепить боевой дух верных тебе людей своим присутствием.

Обергатц вскочил на ноги.

– Я Джэд-бен-Ото! – взвизгнул он. – Да я поражу молнией богохульников, осмелившихся напасть на священный город Э-лур!

Несколько мгновений он бесцельно и безумно метался по комнате, пока жрец с рабыней замерли, распростершись ниц и упираясь лбом в пол.

– Идемте! – приказал Обергатц, с наслаждением пиная рабыню в бок. – Вперед! Или будете валяться здесь весь день, пока воинство тьмы захватывает Город Света?

До чертиков напуганные, как и все, кому приходилось прислуживать Великому Богу, эти двое поднялись и последовали за Обергатцем во дворец.

По пути то и дело слышались вопли жрецов, перекрывавшие шум битвы:

– Джэд-бен-Ото с нами, а самозваный Дор-уль-Ото заточен в храме!

Эти настойчивые крики достигали даже ушей противников, собственно, как и было задумано.