Последний прут, без которого отверстие становилось достаточно широким для его тела, был выдернут, когда Тарзан услышал перешептывавшихся за каменной дверью темницы воинов. Кожаная веревка была сплетена еще задолго до этого. Привязать ее к оставшемуся пруту решетки, сохраненному специально для этой цели, было секундным делом. И пока воины перешептывались снаружи, загорелое тело человека-обезьяны проскользнуло в получившееся отверстие, скрываясь под выступом стены.

Бежав из темницы, Тарзан все равно остался внутри обнесенного стеной пространства, включавшего в себя земли и строения дворца и храма. Он по мере возможности изучил это место из окна, когда убрал достаточно прутьев, чтобы просунуть в отверстие голову, потому он знал, чтó находится в непосредственной близости от него – извилистый и обычно пустынный проулок, ведущий к наружным воротам, за которыми начинается город.

Темнота упростит ему бегство. Он сможет даже пройти через дворец и город незамеченным. Если удастся разминуться со стражей в дворцовых воротах, остальное будет просто. Он уверенно двинулся вперед, не выказывая страха быть обнаруженным, рассудив, что так не вызовет подозрений. В темноте он запросто сойдет за хо-дона, и в самом деле, хотя он оставил позади еще несколько улиц после пустынного проулка, никто к нему не обратился и не попытался задержать, и вот так он наконец подошел к дворцовым воротам с полудюжиной часовых перед ними. Их он тоже попытался миновать в той же непринужденной манере, и ему, наверное, даже удалось бы, если бы в этот момент со стороны храма не прибежал кто-то, вопя на ходу: «Никого не пропускать через ворота! Узник сбежал из пол-уль-джэ!»

В тот же миг один часовой преградил ему путь, сразу же узнав его.

– Ксот тор![9] – воскликнул он. – Он уже здесь. Держите его! Держите его! Назад! Назад, пока я тебя не убил.

Остальные выдвинулись вперед. Нельзя сказать, что они ринулись вперед. Даже если они и хотели его схватить, им заметно недоставало энтузиазма, и все их усилия были направлены на то, чтобы подтолкнуть к нему кого-нибудь из товарищей. Его слава бойца слишком долго была темой для разговоров, подрывая моральный дух воинов Мо-сэра. Безопаснее было стоять в сторонке и метать дубинки, что они и делали, однако человек-обезьяна успел узнать кое-что о применении этого оружия с тех пор, как попал в Пол-уль-дон. А узнав, он сильно зауважал это самое примитивное из вооружений. Он пришел к выводу, что чернокожие дикари, с которыми он был знаком до сих пор, сильно недооценивают возможности своих бугристых дубинок, как недооценивал он, и еще он понял, почему жители Пол-уль-дона пустили свои древние копья на плуги, полагаясь в бою исключительно на эти палки с тяжелыми набалдашниками. В смертельной схватке дубинка была гораздо действеннее копья, а еще в полной мере выполняла роль щита, сочетая в себе два в одном и уменьшая нагрузку на воина. И если метнуть ее так, как метали они, в манере метателей молота на Олимпийских играх, обычный щит оказывался слабым, а не сильным местом, щит же достаточно крепкий и способный защитить был слишком тяжелым, чтобы держать его в бою. Только другая дубинка, выставленная умелой рукой, чтобы изменить траекторию полета вражеского снаряда, и была действенным средством против этого поразительного оружия; кроме того, боевая дубинка пол-уль-донцев летела гораздо дальше и точнее любого копья.

И теперь настало время испытать на практике то, чему Тарзан научился у Ом-эта и Тэ-дена. Его глаза и мышцы натренировались за целую жизнь, заставлявшую двигаться со скоростью молнии, его разум работал с невероятной живостью на грани божественного предвидения, и все это более чем компенсировало отсутствие опыта владения боевой дубинкой, которую он сейчас ловко сжимал в руке. Один за другим он отбивал летевшие в него снаряды, держа в уме одну-единственную цель – оказаться на расстоянии вытянутой руки от кого-нибудь из противников. Только они были настороже, потому что боялись этого странного создания, которого суеверные страхи многих из них наделяли чудесными силами божества. Они умудрялись оставаться между Тарзаном и воротами и все это время вопили во всю мочь, призывая подкрепление. Человек-обезьяна сознавал, что, если подкрепление прибудет до того, как он вырвется на свободу, силы станут совсем неравны, и потому он удвоил усилия, воплощая свой план.

Следуя своей привычной тактике, два-три воина постоянно кружили позади Тарзана, подбирая упавшие дубинки, когда он отвлекался на что-то еще. Сам он успел поднять несколько, запустив затем так удачно, что вывел из строя двух противников, однако теперь он слышал, как торопливо приближается подкрепление: сначала топот босых ног по каменной мостовой, а затем дикие вопли, какими эти ребята подбадривали себя, стараясь расхрабриться и вселить страх в противника.

Нельзя было терять ни минуты. Тарзан зажал по дубинке в каждой руке и, раскрутив одну, метнул в воина прямо перед ним, а когда тот пригнулся, спасаясь от удара, рванулся вперед и схватил его, в тот же миг швырнув вторую дубинку в очередного противника. Хо-дон, в которого он вцепился, моментально потянулся к ножу, однако человек-обезьяна перехватил его руку. Последовал резкий рывок, хрустнула кость, раздался болезненный крик, а в следующий миг Тарзан поднял воина, отрывая от земли, и выставил, словно щит, перед его товарищами, отступая к воротам. Рядом с Тарзаном стоял единственный факел, освещавший вход на территорию дворца. Стражники надвигались, желая выручить товарища, когда человек-обезьяна поднял свою жертву высоко над головой и швырнул на того, кто шел первым. Стражник упал, еще двое, наступавших сразу за ним, растянулись на земле, споткнувшись о него, а человек-обезьяна схватил факел и метнул подальше, где он и погас, ударившись о тела тех, кто возглавлял прибывшее подкрепление.

В наступившей темноте Тарзан растворился на улицах Ту-лура за дворцовыми воротами. Какое-то время он слышал топот погони, но затем преследователи, по-видимому, свернули: звук шагов начал удаляться в сторону Джэд-ин-лала. Это значило, что погоня отправилась искать не в том направлении, поскольку он нарочно повернул на юг от Ту-лура, намереваясь сбить их со следа. На окраине города он сразу же повернул на север, в ту сторону, где находился Э-лур.

Он знал, что впереди лежит Джэд-бол-лал, по берегу которого придется пройти, после чего пересечь реку, вытекающую из большого озера, на берегу которого стоит Э-лур. Он не знал, какие еще препятствия повстречаются ему на пути, но был уверен, что быстрее доберется пешком, чем если попытается украсть каноэ и отправится на нем вверх по течению, управляя с помощью единственного весла. Он намеревался как можно больше увеличить расстояние, отделявшее его от Ту-лура, прежде чем ляжет спать, поскольку не сомневался, что Мо-сэр не смирится с его потерей так просто, а с рассветом или даже раньше обязательно отправит за ним погоню.

В паре миль от города он вошел в лес и здесь наконец в полной мере ощутил себя в безопасности, чего не ощущал никогда на открытых пространствах или в городах. Лес, джунгли, был его по праву рождения. Ни одно существо, передвигающееся по земле на четырех лапах, скачущее по деревьям или ползающее на брюхе, не имело преимуществ перед человеком-обезьяной в его родной стихии. Миррой и ладаном казались сырые землистые запахи гниющей листвы носу великана тармангани. Он расправил широкие плечи и вскинул голову, наполняя легкие тем воздухом, какой любил больше всего на свете. Густой аромат тропических цветов, смешанные запахи бесчисленных жизней джунглей приятно пьянили его, куда сильнее, чем все самые выдержанные вина цивилизации.

Он забрался на деревья, не из необходимости, а из чистой любви к необузданной свободе, в которой ему так долго было отказано. Хотя уже стемнело и лес был ему незнаком, он все равно двигался с уверенностью и легкостью, которые были порождены скорее каким-то сверхъестественным чутьем, чем даже удивительными умениями. Он услышал, как джэ рычит где-то впереди, как траурно ухает сова справа, такие знакомые звуки, внушавшие ему вовсе не чувство неприкаянности, как это могло бы случиться с вами или со мной, но, напротив, чувство дружеского плеча, ведь они говорили о присутствии его соседей по джунглям, а враги они или друзья, это было человеку-обезьяне не важно.

Наконец он добрался до небольшого ручья в том месте, где деревья размыкали свои кроны, и ему пришлось спуститься на землю и переходить вброд. На другом берегу он замер, словно его божественная фигура обратилась вдруг из плоти в мрамор. Только раздувавшиеся ноздри выдавали пульсировавшую в нем жизнь. Он долго стоял так, а затем осторожно и беззвучно, по давно укоренившейся привычке, снова стремительно ринулся вперед, однако все в нем теперь выдавало целеустремленность. В каждом движении этих стальных мускулов, перекатывавшихся под гладкой загорелой кожей, чувствовалась определенность и решительность. Он теперь двигался к некой цели, которая совершенно точно была для него гораздо важнее, чем его возможное возвращение в Э-лур.

И вот так он наконец подошел к подножью громадного дерева и здесь остановился, всматриваясь в листву над головой, где проступали размытые контуры грубого, неуклюжего прямоугольника. Что-то сдавило Тарзану горло, когда он плавным движением поднялся на ветки. Ощущение было такое, словно сердце пытается выпрыгнуть из груди, то ли от величайшего счастья, то ли от величайшего страха.

Перед грубым убежищем, сооруженным среди ветвей, он остановился, прислушиваясь. Изнутри до его чувствительных ноздрей донесся тот же восхитительный аромат, который привлек его внимание, заставив остановиться у небольшого ручья в миле отсюда. Он присел на ветке рядом с маленькой дверцей.

– Джейн, – позвал он, – душа моя, это я.

Единственным ответом ему был внезапный полувздох и полуах, а затем звук падения тела на пол. Тарзан заторопился, пытаясь снять кожаные ремешки, удерживавшие дверь, но они были закреплены изнутри, наконец, выведенный из себя новой задержкой, он схватил всю загородку одной могучей рукой и единым движением вырвал ее целиком. А затем стремительно проник внутрь, чтобы обнаружить безжизненное с виду тело своей подруги, распростертое на полу.

Он подхватил ее на руки; сердце у нее билось; она дышала, и он уже скоро понял, что она попросту лишилась чувств.

Когда Джейн Клейтон пришла в сознание, оказалось, ее крепко держат сильные руки, а ее голова покоится на широком плече, на котором так часто в прошлом успокаивались все ее страхи и рассеивались печали. Сначала она вовсе не была уверена, что все это не сон. Ее рука робко потянулась к его щеке.

– Джон, – прошептала она, – скажи, это правда ты?

В ответ он сильнее прижал ее к себе.

– Это я, – ответил он. – Только у меня что-то в горле застряло, – проговорил он прерывающимся голосом, – и потому мне трудно говорить.

Она улыбнулась и теснее прижалась к нему.

– Господь был добр к нам, Тарзан из племени обезьян, – сказала она.

Некоторое время оба молчали. Было достаточно того, что они воссоединились и каждый знал, что другой жив и в безопасности. Но наконец дар речи вернулся к ним, и, когда взошло солнце, они все еще разговаривали – так много надо было рассказать друг другу; так много вопросов надо было задать и на столь многие ответить.

– А Джек? – спросила она. – Где он?

– Я не знаю, – ответил Тарзан. – Последнее, что я слышал о нем, – он был на аргоннском фронте.

– Так, значит, наше счастье не совсем полное, – произнесла она, и нотка грусти прозвучала в ее голосе.

– Нет, – отозвался он, – но то же самое могут сказать и бесчисленное множество других английских семей в наши дни; пусть счастье нам заменит гордость.

Она покачала головой.

– Я хочу, чтобы мой мальчик был рядом, – сказала она.

– Я тоже хочу, – согласился Тарзан, – и мы вполне можем встретиться с ним. Он был в полном порядке, не ранен, насколько я знаю. А пока, – продолжал он, – нам стоит поговорить о нашем возвращении. Тебе бы хотелось заново отстроить дом и собрать уцелевших вазири или же ты предпочла бы вернуться в Лондон?

– Только бы отыскать Джека, – сказала она. – Я постоянно мечтала о нашем доме и никогда – о большом городе, но, Джон, нам остается лишь мечтать, ведь Обергатц рассказал мне, что обошел кругом все эти края, чтобы найти место, где можно переправиться через болото.

– Я не Обергатц, – напомнил с улыбкой Тарзан. – Сегодня мы отдохнем, а завтра отправимся дальше на север. Края здесь дикие, но мы один раз прошли через болото, сможем пройти и другой.

И потому на следующее утро тармангани и его подруга отправились в путь через долину Джэд-бен-Ото, впереди их ждали свирепые люди и дикие звери, а еще высокие горы Пол-уль-дона; за горами тянулось болото с затаившимися рептилиями, а затем – иссохшая, поросшая колючками степь, и снова дикие звери и люди и утомительные, неприветливые мили нехоженых путей между ними и обугленными руинами их дома.

Когда копье Джейн спихнуло лейтенанта Эриха Обергатца на землю под ее деревом, он пополз по траве на четвереньках, оставляя за собой кровавый след. Он не издавал ни звука после того единственного пронзительного крика, означавшего серьезность его ранения. Он молчал из ужасного страха, закравшегося в его искаженный разум, что эта дьяволица будет преследовать и добьет его. И потому он полз, словно какой-то грязный зверь, который выискивает заросли погуще, чтобы лечь там и затаиться.

Он решил, что умирает, однако не умер, а с наступлением нового дня обнаружил, что рана у него поверхностная. Грубое копье с обсидиановым наконечником вошло в мышцы на боку под правой рукой, оставив болезненную, однако вовсе не смертельную рану. С осознанием этого факта пришло новое желание оказаться как можно дальше от Джейн Клейтон. И потому он продолжил путь, по-прежнему на четвереньках из-за навязчивой идеи, что таким образом он сможет уйти незамеченным. Но хотя он спасался бегством, в голове все равно невнятно крутилось главное желание – убегая от нее, он тем не менее собирался преследовать ее, и теперь к его похотливым устремлениям примешивалась еще и жажда мести. Она заплатит за те страдания, какие причинила ему. Она заплатит за пренебрежение, с каким отвергла его, однако по какой-то причине, которую он не пытался объяснить даже самому себе, он все равно должен уползти и спрятаться. Впрочем, он еще вернется. Он вернется, а когда закончит с ней, он стиснет эту гладкую шейку обеими руками и выдавит из нее жизнь.

Он повторял это себе снова и снова, а затем засмеялся вслух, издавая тот кудахчущий жуткий звук, который так напугал Джейн. Спустя какое-то время он осознал, что у него кровоточат колени, что они причиняют ему боль. Он с опаской огляделся вокруг. Поблизости никого не было. Он прислушался. Он не слышал ничего похожего на шум погони, и потому он поднялся на ноги и пошел дальше, являя собой скорбное зрелище: весь в грязи и крови, борода и волосы спутались и свалялись, в них застряли репьи, комки засохшей земли и не поддающийся определению мусор. Течения времени он не сознавал. Он ел фрукты, ягоды и какие-то клубни, которые выкапывал из земли пальцами. Он двигался вдоль берега озера и реки, чтобы у него постоянно была вода, а когда джэ принимался рычать и стонать, он забирался на дерево и прятался там, трясясь всем телом.

Вот таким манером он спустя какое-то время добрался до южного берега Джэд-бен-лала, и тут путь ему преградила широкая река. За голубой водой блестел на солнце белый город. Он долго таращился на него, лупая глазами, словно сова. Это был Э-лур, Город Света. Глядя на него, он вспомнил Бу-лур и ваз-хо-донов. Они называли его Джэд-бен-Ото. Он принялся хохотать в голос, затем выпрямился во весь рост и прошелся по берегу взад-вперед.

– Я Джэд-бен-Ото! – прокричал он. – Аз есмь Великий Бог. В Э-луре мой храм и мои жрецы. Что делает Джэд-бен-Ото один посреди джунглей?

Он вошел в воду и изо всей мочи закричал в сторону Э-лура.

– Я Джэд-бен-Ото! – проорал он. – Придите сюда, рабы, и отведите своего бога в храм.

Расстояние было слишком большим, и его не услышали, и никто не пришел, и его больной разум отвлекся на что-то другое: птичка пролетела, стайка мальков кружила у его ног. Он накинулся на них, пытаясь поймать, упал на четвереньки и принялся ползать в воде, тщетно хватая призрачную рыбу.

Довольно скоро его осенило, что он морской лев, он забыл о рыбе и улегся, пытаясь плыть, колотя по воде ногами так, словно у него хвост. Страдания, лишения, страхи, а в последние несколько недель еще и скудное питание превратили Эриха Обергатца едва ли не в лепечущего идиота.

На поверхность озера вынырнула водяная змея, и он принялся гоняться за ней, все еще на четвереньках. Змея поплыла к берегу в том месте, где река впадала в озеро и высокий камыш рос особенно густо, и Обергатц последовал за ней, издавая самое настоящее хрюканье. Он потерял змею в камышах, зато нашел кое-что другое – каноэ, спрятанное рядом с берегом. Он осмотрел его, издавая кудахчущее хихиканье. В лодке оказалось два весла, которые он вынул и вышвырнул в реку. Он немного посмотрел, как они уплывают, а затем уселся рядом с каноэ и принялся плескать в воде руками. Ему нравился получавшийся звук, нравилось смотреть, как взлетают мелкие брызги. Он потер левую руку ладонью правой, грязь сошла, оставив пятно белой кожи, которое привлекло его внимание. Он потер еще немного, а затем старательно соскреб кровь и грязь, покрывавшие его тело. Он вовсе не пытался вымыться, его просто забавляли удивительные результаты.

– Я становлюсь белым, – прокричал он. Его взгляд отвлекся от тела, теперь уже без грязи и крови, и снова обратился в сторону белого города, сверкавшего под жарким солнцем.

– Э-лур, Город Света! – пронзительно взвизгнул он, и это снова напомнило ему о Бу-луре, после чего, по ассоциации, как и раньше, он вспомнил, что ваз-хо-доны считали его Джэд-бен-Ото.

– Я Джэд-бен-Ото! – закричал он, а затем его взгляд снова метнулся на каноэ. Новая мысль пришла и не уходила. Он оглядел самого себя, рассматривая тело, увидев, что грязная набедренная повязка, теперь промокшая насквозь, сделалась еще грязнее, чем раньше, он сорвал ее и зашвырнул в озеро.

– Боги не носят грязных обносков, – произнес он вслух. – Они не носят ничего, кроме венков и цветочных гирлянд, а я бог – я Джэд-бен-Ото! – и я иду править моим священным городом Э-луром.

Он расчесал пальцами свалявшиеся волосы и бороду. Вода немного размягчила репейники у него в голове, но не вымыла их. Он помотал головой. Волосы с бородой никак не гармонировали с божественным обликом. Теперь он начал рассуждать более внятно, потому что великая идея помогла собрать разбредавшиеся мысли и сосредоточиться на главной цели, но он так и остался безумцем. Единственная разница заключалась в том, что теперь он был безумцем с навязчивой идеей. Он выбрался на берег, нарвал цветов – ослепительные цветки разных оттенков – и папоротников и вплел их в бороду и волосы, зеленые папоротники торчали над ушами и смело возносились ввысь, словно перья на дамской шляпе.

Решив, что теперь его внешний вид произведет впечатление на большинство сторонних наблюдателей, очевидно убедив их в его божественном происхождении, он вернулся к каноэ, оттолкнул от берега и запрыгнул в него. Сила инерции вытолкнула судно на стремнину, и течение понесло его в озеро. Обнаженный человек поднялся во весь рост посреди маленькой лодки, скрестив руки на груди. Он громко прокричал свое обращение к городу:

– Я Джэд-бен-Ото! Пусть старший жрец и все остальные жрецы исполняют мои желания.

Когда течение реки ослабло в водах озера, лодку подхватил ветер, толкая ее вперед. Время от времени он начинал дрейфовать спиной к Э-луру, затем разворачивался к нему лицом, и периодически он выкрикивал свое сообщение и свои приказы. Он все еще был на середине озера, когда кто-то заметил его с дворцовой стены, и, когда его пригнало ближе, собралась уже толпа воинов, женщин и детей, глядевших на него, а вдоль храмовых стен выстроились многочисленные жрецы и среди них – Лу-дон, верховный жрец. Когда лодку прибило достаточно близко, чтобы все рассмотрели диковинную фигуру, стоявшую в ней, и услышали обращенные к ним слова, хитрые глазки Лу-дона сощурились. Верховный жрец уже знал о побеге Тарзана, он опасался, что тот присоединится к войску Джэ-дона – а это казалось весьма вероятным, – и тогда он переманит на свою сторону множество тех, кто до сих пор верит в него, и Дор-уль-Ото, пусть даже фальшивый, воюющий на стороне противника, может запросто смешать все планы Лу-дона.

Человек в лодке приближался. Его каноэ уже скоро подхватит течение, которое в этом месте близко подходит к берегу, а затем устремляется в реку, соединяющую воды озер Джэд-бен-лал и Джэд-бол-лал. Младшие жрецы смотрели на Лу-дона, дожидаясь его указаний.

– Привезите его сюда! – скомандовал он. – Если это Джэд-бен-Ото, я его узнаю.

Жрецы поспешили на территорию дворца, созывая воинов.

– Идите и приведите чужака к Лу-дону. Если он Джэд-бен-Ото, мы его узнаем.

И вот лейтенанта Эриха Обергатца поставили перед верховным жрецом Э-лура. Лу-дон внимательно оглядел голого человека со странной прической.

– Откуда ты пришел? – спросил он.

– Я Джэд-бен-Ото, – заорал немец. – Я пришел с небес. Где мой верховный жрец?

– Я верховный жрец, – ответил Лу-дон.

Обергатц хлопнул в ладоши.

– Пусть мне омоют ноги и принесут мне еды, – потребовал он.

Хитрые глазки Лу-дона превратились совсем уже в узкие щелочки. Он низко поклонился, коснувшись лбом ног чужака. На глазах множества жрецов и дворцовых воинов он сделал это.

– Эй, рабы! – кликнул он, поднимаясь. – Принесите воды и еды для Великого Бога, – и таким образом верховный жрец перед всем народом признал бога в лейтенанте Эрихе Обергатце, и уже скоро рассказы об этом со скоростью лесного пожара разнеслись по дворцу и по всему городу, и даже за его пределами, по самым маленьким поселениям на всем пути от Э-лура до Ту-лура.

Прибыл настоящий бог, Джэд-бен-Ото собственной персоной, чтобы поддержать дело Лу-дона, верховного жреца. Мо-сэр, не теряя времени даром, явился в распоряжение Лу-дона, ни словом не упоминая о своих притязаниях на престол. Мо-сэр решил, что ему еще повезет, если ему позволят и дальше тихо править Ту-луром, и надо сказать, Мо-сэр был недалек от истины.

Но он все еще мог пригодиться Лу-дону, потому тот и позволил ему остаться в живых и отправил к нему гонца, предлагая прибыть в Э-лур с войском, поскольку ходили слухи, что Джэ-дон собирает громадную армию на севере и уже скоро может выступить в поход против Города Света.

Обергатц вовсю наслаждался своим положением бога. Вдоволь еды, полное спокойствие для ума и отдых частично вернули ему способность здраво рассуждать, столь быстро от него ускользавшую; впрочем, в одном он сделался даже безумнее, чем прежде, поскольку теперь не было на свете такой силы, какая была бы способна убедить его в том, что он не бог. В его распоряжении имелись рабы, и ими он командовал, как полагается божеству. Его от природы жестокий разум повстречался с таким же разумом Лу-дона, и казалось, эти двое отлично спелись. Верховный жрец видел в чужеземце могущественную силу, с помощью которой можно вечно править всем Пол-уль-доном, и потому будущее Обергатца было обеспечено, пока он готов играть роль бога для верховного жреца Лу-дона.

В главном храмовом дворе был возведен трон перед восточным алтарем, где Джэд-бен-Ото мог восседать лично, принимая жертвы, которые предлагались ему ежедневно на закате. Жестокий, полубезумный разум так ликовал от кровавого зрелища, что по временам он даже требовал, чтобы ритуальный нож передавали ему самому, и в таких случаях жрецы и весь народ падали ниц, трепеща перед гневным божеством.

Если Обергатц не научил их сильнее любить своего бога, то точно научил их бояться его как никогда раньше, и само имя Джэд-бен-Ото произносилось шепотом в городах, и этим именем пугали маленьких детей, которые немедленно начинали слушаться при одном его упоминании. Лу-дон через своих жрецов и рабов распустил слух, что Джэд-бен-Ото приказал всем своим верным последователям собраться под знамя верховного жреца в Э-луре, а все остальные будут прокляты, в особенности Джэ-дон и главный богохульник, выдававший себя за Дор-уль-Ото. Проклятие должно было обрести форму преждевременной смерти после чудовищных страданий, и Лу-дон объявил повсеместно, чтобы ему сообщали имя любого воина, который пожалуется на боль, поскольку он сразу же подпадал под подозрение, ведь первым проявлением проклятия были как раз приступы легкой боли, поражавшей нечестивого. Он советовал всем, у кого что-то болит, старательнее проявлять свою преданность. Результат оказался немедленным и весьма примечательным: половина народа перестала болеть вовсе, и в Э-лур рекой потекли рекруты, готовые предложить свои услуги Лу-дону, втайне надеясь, что небольшая боль в руке, ноге или животе не примет фатальную форму.