А в Э-луре судьба города переходила из рук в руки. Отряд верных Ко-тэну воинов, который Тарзан привел к месту сбора противников у тайного хода за дворцовыми воротами, ждала катастрофа. Стоило им броситься в атаку, как жрецы встретили их вкрадчивыми словами. К ним взывали, прося защитить веру отцов от богохульников. Джэ-дона им изобразили осквернителем храмов, обещая, что гнев Джэд-бен-Ото обрушится на всех, кто встанет на его сторону. Жрецы упорно твердили, что единственное желание Лу-дона – не позволить Джэ-дону захватить престол, пока новый царь не будет избран по законам хо-донов.

В результате многие из дворцовых воинов присоединились к городским, и, когда жрецы увидели, что тех, кто поддается их влиянию, гораздо больше, чем тех, кто остался верен дворцу, они заставили первых напасть на последних, и в итоге многие были убиты и всего горстка сумела добраться до спасительных дворцовых ворот, которые тут же были забаррикадированы.

Жрецы повели собственные войска по тайному проходу в храм. Кто-то из верных людей между тем разыскал Джэ-дона и рассказал ему, что успело произойти. Битва, начавшаяся в пиршественном зале, распространилась на порядочную часть дворцовых земель и в итоге завершилась временным поражением тех, кто выступал против Джэ-дона. Проигравшие, по совету жрецов, отправленных Лу-дном, отошли на территорию храма, и теперь было очевидно, что противостояние происходит между Джэ-доном с одной стороны и Лу-доном – с другой.

Первый уже знал, что случилось в покоях О-ло-э, о безопасности которой он побеспокоился при первой же возможности, а еще ему сообщили, какую роль сыграл Тарзан, отведя его воинов к месту сбора сторонников Лу-дона.

Все это не могло не усилить дружеское расположение пожилого воина к человеку-обезьяне, и он теперь сожалел, что тот ушел из города.

После рассказов О-ло-э и Пэн-эт-ли Джэ-дон и остальные воины лишь сильнее уверовали в божественное происхождение чужака, а спустя короткое время в этой части дворца уже верили, что изначально причиной их разногласий с Лу-доном и было отношение к Дор-уль-Ото. То ли это стало естественной реакцией на повторявшиеся истории о подвигах человека-обезьяны, которые нисколько не теряли от повторения, в сочетании с враждебным к нему отношением Лу-дона, то ли это был остроумный план какого-нибудь умудренного жизнью пожилого военачальника вроде Джэ-дона, понявшего, как важно добавить религиозную идею к сиюминутным целям, трудно сказать; факт в том, что последователи Джэ-дона воспылали горькой ненавистью к поборникам Лу-дона из-за неприязни верховного жреца к Тарзану.

К несчастью, Тарзана не было там, чтобы воодушевить последователей Джэ-дона и вселить в них священный пыл, который мог бы, наверное, быстро разрешить спор в пользу пожилого вождя. Вместо того человек-обезьяна находился за мили от города, и, поскольку их многочисленные молитвы о его возвращении остались без ответа, самые слабые духом среди них начали подозревать, что бог вовсе не на их стороне. Но была еще одна, и весьма значимая, причина для дезертирства из рядов Джэ-дона. Она исходила из города, где друзья и родственники дворцовых воинов, которые были по большей части еще и друзьями и родственниками сторонников Лу-дона, превратились под давлением жрецов в средство распространения по всему дворцу зловредных слухов насчет Джэ-дона.

В результате влияние Лу-дона усилилось, тогда как Джэ-дон остался в меньшинстве. Затем последовала вылазка из храма, в итоге которой дворцовые силы были разбиты, и, хотя они сумели организованно отступить, дворец достался Лу-дону, который стал теперь фактическим правителем Пол-уль-дона.

Джэ-дон, забрав царевну, ее женщин и рабов, включая Пэн-эт-ли, а заодно женщин и детей своих последователей, отступил не только из дворца, но и из самого города Э-лура и вернулся в свой родной город, Джэ-лур. Здесь он и остался, созвав своих воинов из окрестных деревень на севере, и те, не подвергшиеся влиянию жрецов Э-лура, с энтузиазмом поддерживали любые начинания пожилого вождя, поскольку на протяжении многих лет он был их другом и защитником.

И пока все эти события разворачивались на севере, Тарзан-джэд-гуру сидел в львиной яме в Ту-луре, а гонцы между тем метались от Мо-сэра к Лу-дону, мелочно торговавшимся из-за престола Пол-уль-дона. Мо-сэр был достаточно хитер и быстро смекнул, что, если между ним и верховным жрецом наметится серьезный раскол, он сможет использовать своего пленника себе на пользу, потому что он слышал сказанные шепотом слова, даже и среди своих собственных людей, доказывавшие, что есть такие, кто верит, и очень крепко верит, в божественное происхождение чужака, который действительно может оказаться Дор-уль-Ото. Лу-дон хотел заполучить Тарзана себе. Он хотел принести его в жертву на восточном алтаре, своими руками, перед многочисленной публикой, поскольку вполне сознавал, что его собственное положение и авторитет пошатнулись из-за притязаний этого нахального и героического чужака.

Верховный жрец Ту-лура заточил Тарзана в яму таким способом, что у человека-обезьяны осталось все его оружие, хотя и казалось, оно едва ли может ему пригодиться здесь. А еще при нем осталась сумка, в которую он складывал самые разные и неожиданные мелочи, подобные тем, что естественным образом скапливаются в любых хранилищах, от расшитой золотом дамской сумочки до чердака. Там можно было найти кусочки обсидиана и разноцветные перья для стрел, кусочки кремня и кресало, старый ножик, тяжелую костяную иглу и обрывки высохших жил. Ничего полезного для вас или для меня, вероятно, однако не было ничего бесполезного в дикарской жизни человека-обезьяны.

Когда Тарзан понял, как ловко его переиграли, он принялся ждать появления льва, ведь, хотя запах джэ в этой пещере был застарелым, он не сомневался, что рано или поздно они натравят на него одного из этих зверей. Его первой заботой было исследовать свою темницу. Он заметил шкуры, закрывавшие окна, которые незамедлительно снял, впуская свет, и обнаружил, что хотя это помещение находится довольно глубоко под храмом, оно все равно расположено выше основания холма, внутри которого вырублен сам храм. Окна закрывали такие частые решетки, что он не видел из-за края толстой стены, в которой были прорублены эти отверстия, что находится сразу под ними. Невдалеке плескали голубые воды Джэд-ин-лала, за ним расстилался покрытый пышной зеленью дальний берег, а еще дальше поднимались горы. Он видел перед собой прекраснейшую картину – картину мира, гармонии и тишины. И нигде ни малейшего намека на присутствие диких людей и зверей, считавших эту восхитительную землю своей. Какой удивительный рай! И в один прекрасный день цивилизованный человек может прийти – и все испортить! Безжалостные топоры уничтожат вековой лес; черный, вонючий дым поднимется из уродливых труб в лазурное небо; закопченные посудины с колесами на корме или по бортам взбаламутят ил со дна Джэд-ин-лала, обращая его голубые воды в грязно-коричневые; безобразные пирсы, без сомнений, протянутся в озеро от убогих строений из гофрированного железа, ибо таковы все прогрессивные города мира.

Но придет ли сюда цивилизованный человек? Тарзан надеялся, что нет. На протяжении бесчисленных поколений цивилизация расползалась по планете; она отряжала своих эмиссаров на Северный полюс и на Южный; она однажды обошла по кругу Пол-уль-дон, может быть даже не раз, но она так и не коснулась его. И не коснется, даст Бог. Может быть, он постоянно сохраняет этот небольшой кусочек суши таким, каким он сотворил его, ведь хо-доны и ваз-доны, выскребающие его скалы, никак не исказили прекрасный лик природы.

Сквозь окна проникало достаточно света, чтобы Тарзан как следует рассмотрел свою пещеру. Она оказалась довольно просторной, в дальних концах имелось по двери – большая дверь для людей и дверь поменьше для львов. Обе были закрыты тяжелыми массивными камнями, которые опускались по специальным желобам. Два окошка были маленькими, с частыми решетками, первыми железными решетками, какие Тарзан увидел в Пол-уль-доне. Решетки были вделаны в отверстия в каменной стене так надежно и аккуратно, что побег казался невозможным. И все же спустя несколько минут своего заточения Тарзан уже начал готовить побег. Старый нож из его сумки явился на свет, и человек-обезьяна принялся неторопливо скоблить и отбивать каменную крошку над решеткой одного из окон. Работа была небыстрая, однако Тарзан обладал терпением абсолютно здорового человека.

Каждый день ему приносили еду и воду, быстро просовывая в маленькую дверь, которую приподнимали ровно на столько, чтобы прошли подношения. Узник начал считать, что его берегут для чего-то иного, помимо львов. Однако это не имело значения. Если они намерены продержать его в темнице еще несколько дней, то могут выбирать для него какую угодно судьбу – его не будет здесь, когда они придут за ним.

А затем в один из дней в город Ту-лур прибыл Пэн-сэт, правая рука Лу-дона. Он явился как официальный посланник с недвусмысленным сообщением для Мо-сэра от верховного жреца Э-лура. Лу-дон решил, что Мо-сэр должен стать царем, и он приглашает Мо-сэра незамедлительно отправиться в Э-лур; затем Пэн-сэт, передав это сообщение, спросил разрешения пойти в храм Ту-лура и помолиться – здесь он отыскал верховного жреца Ту-лура, которому предназначалось настоящее послание от Лу-дона. Оба священнослужителя уединились в маленькой комнатке, и Пэн-сэт зашептал на ухо верховному жрецу:

– Мо-сэр хочет стать царем, – начал он, – и Лу-дон хочет стать царем. Мо-сэр хочет оставить себе пленника, называющего себя Дор-уль-Ото, а Лу-дон хочет его убить, и вот теперь, – он придвинулся ближе к уху верховного жреца Ту-лура, – если ты готов занять пост верховного жреца в Э-луре, это в твоей власти.

Пэн-сэт умолк, дожидаясь ответа. Верховный жрец Ту-лура был заметно потрясен. Стать верховным жрецом в Э-луре! Это почти так же здорово, как стать царем всего Пол-уль-дона, настолько велика власть того, кто выбирает жертвы для алтарей Э-лура.

– Как же? – прошептал верховный жрец. – Как же я могу сделаться верховным жрецом Э-лура?

И снова Пэн-сэт придвинулся ближе.

– Убив одного и доставив другого в Э-лур, – пояснил он. Затем он поднялся и вышел, прекрасно зная, что его собеседник заглотил наживку и можно не сомневаться, что тот сделает все необходимое, чтобы заполучить главную награду.

Пэн-сэт ошибся лишь в одной мелочи. Верховный жрец Ту-лура в самом деле был готов на убийство и предательство, чтобы занять высокий пост в Э-луре; вот только он не понял, кого из назначенных жертв надо убить, а кого доставить к Лу-дону. Пэн-сэт, знакомый со всеми подробностями замысла Лу-дона, допустил вполне предсказуемый промах, решив, что и его собеседник прекрасно понимает необходимость публичного принесения в жертву фальшивого Дор-уль-Ото, которым верховный жрец Э-лура сможет укрепить свой пошатнувшийся авторитет, тогда как убийство Мо-сэра, претендента на престол, устранит единственное препятствие для Лу-дона, задумавшего объединить обе власти: религиозную и светскую. Верховный жрец Ту-лура же решил, что ему поручено убить Тарзана и привезти в Э-лур Мо-сэра. Еще он решил, что, выполнив все это, станет верховным жрецом в Э-луре, вот только он не знал, что уже выбран тот жрец, который убьет его, как только он явится в Э-лур, как не знал, что для него уже выкопана секретная могила в полу подземной камеры того самого храма, управлять которым он мечтает.

И вот, вместо того чтобы готовить убийство своего вождя, он повел дюжину бессовестно подкупленных воинов по темным коридорам под храмом, чтобы расправиться с Тарзаном в львиной яме. Наступила ночь. Один-единственный факел направлял шаги убийц, которые потихоньку крались зловещим путем, ведь они понимали, что собираются совершить то, чего не хотел делать их вождь, и нечистая совесть заставляла их ступать как можно тише.

Человек-обезьяна в темноте своего узилища занимался казавшейся бесконечной работой по выскребанию и выниманию камня. Его чуткие уши уловили приближавшиеся шаги в коридоре снаружи – кто-то шел к двери побольше. До сих пор звуки шагов всегда звучали со стороны малой двери – шагов единственного раба, который приносил еду. На этот раз людей было гораздо больше, а их появление в столь поздний час невольно заставляло предположить худшее. Тарзан продолжал трудиться над решеткой. Он услышал, как они остановились перед дверью. Теперь тишину нарушал только скрежет, скрежет, скрежет неутомимого ножа человека-обезьяны.

Те, снаружи, услышали; они вслушивались, пытаясь понять, что это значит. Они перешептывались, обсуждая дальнейшие действия. Двое быстро поднимут каменную дверь, а остальные ворвутся и обрушат свои дубинки на узника. Они не станут рисковать, потому что истории, циркулировавшие по Э-луру, добрались и до Ту-лура – истории о громадной силе и поразительных способностях Тарзана-джэд-гуру, – и на лбах воинов сейчас проступала испарина, хотя в сыром коридоре было прохладно, а их было двенадцать против одного.

А затем верховный жрец подал сигнал: дверь откатили наверх, и десять воинов запрыгнули внутрь с дубинками наготове. Три тяжелых орудия пролетели через пещеру в сторону самого темного пятна на погруженной в тень противоположной стене, а затем, когда жрец осветил факелом пещеру, они увидели, что метали свои дубинки всего лишь в скомканные шкуры, сорванные с окон, а в пещере, кроме них, никого.

Один из них поспешил к окну. Там остался всего один прут от решетки, и к нему был привязан конец веревки, сплетенной из кожаных шнурков, нарезанных из шкур с окон.

К обычным опасностям в жизни Джейн Клейтон теперь прибавился Обергатц, узнавший, где она обитает. Лев с леопардом стали бы меньшей причиной для тревог, чем возвращение этого бессовестного пруссака, которого она всегда опасалась, которому не доверяла и чья мерзостность теперь безмерно возросла из-за его неопрятного, грязного внешнего вида, его странного безрадостного смеха и неестественного поведения. Теперь она боялась его по-новому, словно он сделался воплощением некоего безымянного ужаса. В целом жизнь на природе, которую она вела, укрепила и восстановила ее нервную систему, и все равно, стоило ей подумать о нем, ей казалось, она закричит или, может быть, потеряет сознание, если он хотя бы притронется к ней. Снова и снова весь следующий день после их нежданной встречи она укоряла себя за то, что не убила его, как убила бы джэ, или джэто, или любого другого хищника, который угрожал бы ее существованию или ее безопасности. Она не пыталась оправдать себя за эти мрачные мысли – она не нуждалась в оправдании. Стандарты, по которым можно судить за поступки таких, как мы с вами, были неприменимы к ней. Мы можем обратиться с просьбой о защите к друзьям, родственникам и органам власти, которые следят за соблюдением законов и имеют право вмешаться, чтобы защитить честного слабого от бесчестного сильного; только вот Джейн Клейтон олицетворяла собой не только честного слабого, но и все вместе многочисленные инстанции для защиты слабых. Получается, для нее лейтенант Эрих Обергатц представлял ту же проблему, что и джэ, лев, только первого она считала куда более опасным животным. И потому она твердо решила, что, если он проигнорирует ее предупреждение, она не станет мешкать при их следующей встрече – то же самое проворное копье, каким она встретила бы джэ, встретит и его.

В ту ночь ее уютное гнездышко, вознесенное высоко на большое дерево, показалось не таким безопасным, как прежде. То, что могло защитить от кровожадных устремлений рыщущего хищника, не представляло непреодолимой преграды для человека, и под влиянием этой мысли она спала уже не так крепко. Малейший шум, прерывавший монотонное бормотание ночных джунглей, заставлял испуганно вздрагивать, просыпаясь, после чего она лежала, напряженно прислушиваясь в попытке определить источник тревоги, и один раз она проснулась от какого-то звука, как будто кто-то забирается по стволу ее дерева. Она старательно вслушивалась, едва дыша. Да, вот звук повторился снова. Она протянула в темноте руку и схватила свое копье. Теперь она ощутила, как слегка прогнулась одна из крупных веток, на которой стояло ее укрытие, словно бы неведомый противник, кем бы он ни был, медленно подтягивает свое тело на ветку. Он подобрался ближе. Теперь ей казалось, что она различает его дыхание. Он был уже у двери. Она слышала, как он ощупывает ее жалкую преграду. Кто же это? Он не производил ни звука, по которому можно было бы определить. Она встала на четвереньки и тихонько проползла короткое расстояние до входа, крепко сжимая копье в руке. Кем бы ни был этот пришелец, он явно пытается пробраться внутрь, не разбудив ее. Он находится с той стороны жалкой загородки из тонких веток, которые она переплела волокнами травы и назвала дверью, – всего несколько дюймов разделяли ее и это существо. Поднявшись на колени, она пошарила левой рукой, пока не нащупала место, где кривая ветка оставила отверстие в пару дюймов шириной почти в самом центре загородки. Через него она и просунула острие копья. Должно быть, существо с другой стороны услышало ее движения, потому что вдруг перестало таиться и принялось злобно раздирать преграду. И в тот же миг Джейн со всей силы вонзила копье. Она почувствовала, как оно вошло в плоть. Послышался крик и проклятия, а вслед за тем треск, когда тело рухнуло вниз сквозь ветки и листву. Копье едва не вырвалось у нее из рук, но она держала, пока оно не освободилось от того, кого пронзило.

Это был Обергатц – проклятия подтверждали это. Снизу не донеслось больше ни звука. Значит, она убила его? Она молилась об этом – от всей души она молилась об этом. Освободиться от этой зловещей, омерзительной фигуры было бы поистине облегчением. Остаток ночи она пролежала без сна, прислушиваясь. Внизу под ней, представляла она себе, лежит мертвый человек с жутким лицом, залитый холодным светом луны, лежит, таращась снизу на нее.

Она молила, чтобы пришел джэ и уволок его, однако за оставшиеся ночные часы она не услышала больше ни звука, кроме сонного бормотания джунглей. Она была рада, что он мертв, но боялась чудовищного испытания, какое ждет ее утром, ведь она обязана похоронить тело, бывшее недавно Эрихом Обергатцем, и жить дальше над неглубокой могилой человека, которого сама убила.

Джейн корила себя за слабость, повторяя снова и снова, что убила из самообороны, что ее поступок оправдан, но она все же была современная женщина, и в ней укоренились железные предписания общественного уклада со всеми его запретами и предрассудками, из которого она выпала.

Наконец забрезжил неспешный рассвет. Солнце поднялось над далекими горами за Джэд-ин-лалом. И все же Джейн Клейтон сомневалась, стоит ли снимать путы с двери, чтобы посмотреть на то, что лежит внизу. Но сделать это необходимо. Она собралась с духом и развязала веревку из сыромятной кожи, удерживавшую загородку. Она поглядела вниз и увидела там только траву и цветы. Она выбралась из своего убежища и осмотрела почву на другой стороне дерева – покойника не оказалось и там, и вообще нигде, куда доставал взгляд. Она медленно спустилась, старательно присматриваясь и тревожно прислушиваясь, готовая к первому признаку опасности.

У подножья дерева обнаружилась лужица крови, и кровавые капли виднелись на траве, протянувшиеся дорожкой вдоль берега Джэд-ин-лала. Так, значит, она его не убила! Она смутно сознавала, что переживает странное, двойственное чувство облегчения и сожаления. Теперь ей вечно предстоит сомневаться. Он ведь может вернуться, но ей хотя бы не придется жить над его могилой.

Она подумала было пойти по кровавому следу, на случай, если он уполз, а потом все же умер, но отказалась от этой мысли, испугавшись, что найдет его мертвым неподалеку или, хуже того, серьезно раненным. Что ей тогда делать? Она не сможет добить его копьем – нет, она знала, что не сможет, и не сможет притащить его обратно, чтобы выхаживать, но и бросить его там умирать от голода и жажды или же сделаться добычей какого-нибудь хищника тоже немыслимо. В таком случае лучше не искать его из опасения, что найдет.

В тот день она нервно вздрагивала от любого резкого звука. Днем раньше она могла бы заявить, что у нее железные нервы, но только не сегодня. Она понимала, что пережила потрясение и это просто реакция на него. Завтра все, может быть, станет иначе, однако что-то подсказывало ей, что никогда больше ее маленькое убежище и тот кусочек джунглей, который она называла своим, не будут прежними. Над ними постоянно будет нависать зловещая тень этого человека. Никогда больше она не сможет как следует отдохнуть ночью, погрузившись в глубокий сон. Покой ее маленького мирка навеки разлетелся вдребезги.

С наступлением ночи она удвоила защиту на двери, добавив сыромятных ремней из шкуры антилопы, которую добыла в тот день, когда повстречала Обергатца. Она сильно устала, поскольку почти не спала предыдущей ночью, но очень долго лежала с широко открытыми глазами, глядя в темноту. Что она видела там? Картины, от которых слезы наворачивались на прекрасные глаза этой храброй женщины: образ разоренного бунгало, бывшего ей домом, которого больше нет, уничтоженного той же жестокой силой, которая преследовала ее даже теперь, в этом далеком, не нанесенном на карту уголке мира; образ сильного мужчины, чьи всегда защищавшие руки больше никогда не прижмут ее к груди; образ рослого, стройного сына, который с обожанием глядит на нее смелым, улыбчивым взглядом, таким же, как у его отца. И постоянно перед мысленным взором возникал их грубый простенький дом, а вовсе не величественные залы, составлявшие неменьшую часть ее жизни. Просто ОН любил этот дом и вольные просторы больше, и потому она тоже полюбила их больше.

Наконец она заснула, заснула от полного изнеможения. Сколько времени прошло, она не знала, но внезапно она проснулась как от толчка, и снова она услышала, как чье-то тело трется о кору ее дерева, и снова ветка склонилась под тяжестью. Он вернулся! Она похолодела, задрожав. Это точно он или, о боже! – вдруг она все-таки убила его тогда, и это… Она старалась выбросить из головы жуткую мысль, потому что это, понимала она, прямой путь к безумию.

И она снова подкралась к двери, потому что кто-то был с другой стороны, как и в предыдущую ночь. Руки у нее тряслись, когда она просунула острие копья в отверстие. Интересно, подумала она, закричит он, когда упадет?..