Пока Мо-сэр уносил Джейн Клейтон из дворца Ко-тэна, царя, та непрерывно отбивалась, чтобы вернуть себе свободу. Он попробовал заставить ее идти самостоятельно, но, несмотря на все угрозы и грубости, она не сделала добровольно ни шага в ту сторону, куда он хотел ее увести. Наоборот, она бросалась на землю каждый раз, стоило ему поставить ее на ноги, и потому ему пришлось ее нести, связав руки и заткнув кляпом рот, чтобы оградить себя от дальнейших побоев, ведь красота и изящество этой женщины не давали понять, насколько она сильная физически и храбрая. Когда наконец он добрался до места, где собрались его люди, он поистине с радостью передал ее паре могучих воинов, но и этим двоим пришлось нести пленницу, поскольку Мо-сэр, опасаясь мести сторонников Ко-тэна, и думать не хотел ни о каких задержках.

Вот так они спустились с холмов, из которых был высечен город Э-лур, на луга, раскинувшиеся ниже Джэд-бен-лала, а Джейн Клейтон так и несли два воина Мо-сэра. У берега озера стояла флотилия крепких каноэ, выдолбленных из древесных стволов, на носу и корме которых красовались причудливые резные звери и птицы, раскрашенные в яркие цвета каким-то мастером той примитивной школы искусств, последователи которой, по счастью, встречаются и в наши дни.

На корму одного из каноэ носильщики и бросили пленницу, подчиняясь жесту Мо-сэра, который подошел и встал рядом с ней, пока воины рассаживались по своим местам в каноэ и брались за весла.

– Ну же, красотка, – заговорил он, – давай уже будем друзьями, и тебе никто не причинит вреда. Ты увидишь, что Мо-сэр добрый хозяин, если подчиняться его воле. – И он, желая произвести на нее хорошее впечатление, вынул кляп у нее изо рта и снял путы с рук, прекрасно сознавая, что она никуда не сбежит, окруженная его воинами, и уже скоро, когда они выйдут на середину озера, она окажется в тюрьме такой же надежной, как если бы сидела за решеткой.

Флотилия отчалила под аккомпанемент мягкого шороха сотни весел и тронулась в путь, следуя изгибам рек и озер, через которые воды долины Джэд-бен-Ото стекали в огромное болото на юге. Воины гребли, стоя на одном колене, и смотрели вперед, а в последнем каноэ Мо-сэр, утомленный бесплодными попытками добиться ответа от своей угрюмой пленницы, устроился на дне судна, повернувшись к ней спиной, и опустил голову на борт, желая поспать.

И так они двигались в тишине между зеленеющими берегами небольшой реки, вытекавшей из Джэд-бен-лала, – то залитые лунным светом, то погруженные в густую тень там, где большие деревья нависали над потоком, и наконец вошли в воды следующего озера, черные берега которого казались особенно далекими из-за причудливой игра света и тени в лунную ночь.

Джейн Клейтон сидела на корме последнего каноэ в напряженном ожидании. Много месяцев она находилась под неусыпным наблюдением, пленница сначала одной безжалостной расы, а теперь другой. С того давным-давно минувшего дня, когда гауптман Фриц Шнайдер со своей шайкой туземных солдат, выполняя вероломный приказ кайзера, разграбил и уничтожил поместье Грейстоков и взял ее в плен, она ни вздоха не сделала свободно. И тем, что она целой и невредимой вышла из бессчетного множества опасных переделок, она была обязана исключительно благоволению доброго и внимательного Провидения.

Поначалу ее держали в плену по приказу верховного немецкого командования, признавая ее исключительную ценность в качестве заложницы, и на протяжении этих первых месяцев она не знала ни лишений, ни гнета, но, когда немцев стали жестоко теснить под конец их провальной кампании в Восточной Африке, было решено перевезти ее вглубь континента, и вот тут уже действиями пруссаков руководила жажда мести, поскольку стало очевидно, что она больше не представляет никакой военной ценности.

Немцы были по-настоящему злы на ее полудикого супруга, который издевался над ними такими изощренными способами и выводил их из равновесия с таким дьявольским упорством и изобретательностью, что в результате там, где он вел свою личную войну, наблюдалось ощутимое падение боевого духа. Они обвиняли его в гибели нескольких офицеров, с которыми он сознательно расправился собственными руками, а еще в уничтожении части немецких позиций, где началось катастрофическое для них наступление британцев. Тарзан переигрывал их постоянно. Он отвечал на хитрость хитростью, а на жестокость – жестокостями, пока они не начали бояться и не возненавидели одно его имя. О хитроумном трюке, который они проделали, уничтожив его дом, перебив преданных ему людей и обставив похищение его жены так, что он поверил в ее гибель, они пожалели уже тысячу раз и тысячекратно расплатились за свою бездумную жестокость, но затем, не имея возможности обрушить свою месть прямо на него, они замыслили подвергнуть новым страданиям его супругу.

Отправляя ее в сердце континента, чтобы убрать с пути победоносно наступавших британцев, они назначили ее конвоиром лейтенанта Эриха Обергатца, заместителя командира в отряде Шнайдера, единственного из всех его офицеров, избегнувшего жестокой мести человека-обезьяны. Долгое время Обергатц держал ее в местной деревне, вождь которой до сих пор трепетал от страха перед безжалостными немецкими поработителями. Хотя здесь леди Грейсток угрожали одни лишь трудности и лишения, самого же Обергатца держали в узде приказы его далекого командира, но время шло, и жизнь в деревне превратилась в сущий ад из-за жестокостей и бесчинств, учиняемых развязным пруссаком над местными жителями и солдатами из туземцев, – и от затянувшегося безделья в сочетании с бытовыми неудобствами, какие ему приходилось терпеть, и без того буйный темперамент лейтенанта находил выход сначала в мелочных стычках с вождями, а затем и в по-настоящему жестоких издевательствах над ними.

Что не замечал самодовольный немец, было очевидно для Джейн Клейтон: туземные солдаты Обергатца были на стороне деревенских, и все они до смерти устали от его бесчинств; сейчас оказалось бы довольно уже слабой искры, чтобы разгорелось пламя мести и ненависти в том костре, который тупоголовый фриц так старательно сложил под собственной персоной.

И пламя наконец полыхнуло, хотя искра явилась из неожиданного источника в образе дезертира из числа туземных немецких солдат. Со сбитыми ногами, измученный и усталый, он притащился в деревню в конце дня, и раньше, чем Обергатц услышал о нем, вся деревня уже знала, что господство Германии в Африке кончилось. И солдатам-туземцам под началом лейтенанта не потребовалось много времени, чтобы смекнуть: той власти, заставлявшей их служить, больше нет, значит не будет отныне и скудного жалованья. По крайней мере, так они рассудили. Обергатц для них представлял теперь пустое место, лишенный власти, ненавистный чужеземец, и поистине песенка его была бы быстро спета, если бы не одна местная женщина, сильно привязавшаяся к Джейн Клейтон, которая поспешила рассказать ей о смертоносном плане, потому что судьба ни в чем не повинной белой женщины напрямую зависела от участи очень даже виноватого тевтонца.

– Они уже спорят, кто из них будет обладать тобой, – сказала она Джейн.

– Когда они за нами придут? – спросила Джейн. – Ты слышала, о чем они говорили?

– Сегодня ночью, – ответила женщина, – потому что даже теперь, когда никто не станет сражаться за него, они все равно боятся белого человека. Поэтому они придут ночью и убьют его, пока он спит.

Джейн поблагодарила женщину и отправила ее восвояси, чтобы ее никто не заподозрил, когда выяснится, что двое белых узнали о замысле деревенских. Сама же она сразу пошла в хижину, отведенную для Обергатца. Раньше она никогда такого не делала, и немец сильно удивился, увидев, кто к нему заглянул.

Она быстро пересказала все, о чем узнала. Сначала он разразился шумными проклятиями и принялся хорохориться, однако она резко оборвала его.

– Все эти речи бессмысленны, – коротко бросила она. – Вы сделали все, чтобы эти люди возненавидели вас. Неважно, верны или ложны те новости, которые они услышали, они в них поверили, и теперь никто не отсрочит вашу встречу с Творцом. Мы оба будем мертвы к утру, если не сумеем незаметно бежать из деревни. Если сейчас вы отправитесь к ним с вашими глупыми притязаниями на власть, вы умрете немного раньше, вот и все.

– Вы считаете, все настолько плохо? – спросил он, и его тон и манера заметно переменились.

– Все точно так, как я сказала, – ответила она. – Они придут ночью и убьют вас, пока вы спите. Найдите мне пистолет и винтовку с патронами, и мы сделаем вид, что идем в джунгли на охоту. Это вы делали не раз. Возможно, покажется подозрительным, что я иду с вами, но придется рискнуть. И не забудьте, мой дорогой герр лейтенант, проклинать и колотить ваших слуг, чтобы они не заметили перемены в вашем поведении и не догадались по вашему страху, что вы знаете об их намерениях. Если все пройдет успешно, мы отправимся в джунгли на охоту и уже не вернемся. Однако прежде всего вы должны поклясться, что не причините мне вреда, иначе я лучше позову сюда вождя и сдам вас ему, а потом пущу пулю себе в сердце, ведь если вы не принесете клятвы, в джунглях с вами мне будет не надежнее, чем здесь, брошенной на милость этих низменных людей.

– Клянусь, – ответил он торжественно, – именами моего Бога и моего кайзера, что никакое зло не грозит вам с моей стороны, леди Грейсток.

– Очень хорошо, – произнесла она, – мы заключим этот пакт, чтобы помочь друг другу вернуться в цивилизацию, но давайте уточним, что с моей стороны по отношению к вам нет и не может быть хотя бы намека на уважение. Я тону, а вы – та самая соломинка. Никогда не забывайте об этом, германец.

Если Обергатц сколько-нибудь сомневался в искренности ее слов, то всякие сомнения отпали из-за жгучего презрения в ее голосе. И потому Обергатц без дальнейших препирательств достал пистолеты и дополнительную винтовку для Джейн, заодно с патронными лентами. В своей обычной развязной и нетерпимой манере он созвал слуг, сообщив, что они с белой кали отправляются в чащу на охоту. Загонщики пусть идут на север до маленького холма, а затем по кругу возвращаются обратно к деревне, повернув на восток. Помощников с запасными ружьями он отправил вперед, чтобы те медленно двигались на восток перед ним с Джейн, а затем дожидались их у брода в полумиле отсюда. Чернокожие отвечали с большей живостью, чем обычно, и от Джейн с Обергатцем не укрылось, что, выходя из деревни, они перешептывались и пересмеивались.

– Эти свиньи думают, получится славная шутка, – проворчал Обергатц, – если в день своей смерти я отправлюсь на охоту, чтобы добыть для них мяса.

Как только помощники с запасными ружьями скрылись из виду в джунглях за деревней, европейцы двинулись следом за ними по той же тропе, и никто из чернокожих солдат Обергатца или деревенских воинов не попытался их задержать, поскольку они, без сомнения, тоже хотели, чтобы белые принесли им побольше мяса, прежде чем они их убьют.

В четверти мили за деревней Обергатц свернул на юг с тропы, ведущей к броду, и оба они ускорили шаг, стараясь отойти от деревни как можно дальше до наступления темноты. Они знали привычки своих недавних хозяев, знали, что те не рискнут преследовать их ночью, поскольку деревенские сильно уважали Нуму-льва и не отваживались без крайней нужды выходить за свой частокол в те часы, когда царь зверей отправляется на добычу.

Вот так и началась казавшаяся бесконечной череда страшных дней и наполненных ужасом ночей, когда двое европейцев пробивали себе путь на юг, преодолевая немыслимые трудности, лишения и опасности. Восточное побережье было ближе, однако Обергатц наотрез отказался сдаваться на милость британцев, возвращаясь на территории, которые теперь находились под их контролем, настояв, что вместо того им следует прорваться через неисследованные земли в Южную Африку: он был уверен, что там, у буров, он найдет сочувствующих, которые придумают какой-нибудь способ благополучно вернуть его в Германию, ну а женщине придется волей-неволей идти вместе с ним.

И вот они пересекли огромную безводную степь, поросшую колючками, и подошли в итоге к краю болота на границе с Пол-уль-доном. Они оказались в том месте перед самым сезоном дождей, когда воды болота опускались до предельно низкого уровня. В этот период поверхность болота пересыхала, запекаясь жесткой коркой, и оставалась лишь открытая вода в центре, которая не особенно мешала передвижению. Подобное состояние сохранялось не дольше, чем на несколько недель, даже дней, перед окончанием долгого периода засухи, и потому эти двое миновали обычно почти непреодолимую преграду, нисколько не догадываясь о таившихся здесь ужасах. Даже открытая вода в центре болота опустела к этому времени, поскольку засуха и понижение уровня вынудили ее жутких обитателей перебраться южнее, к устью самой крупной реки Пол-уль-дона, катившей свои воды через долину Джэд-бен-Ото.

Затем путь белых людей прошел через горы в долину Джэд-бен-Ото, к истоку одной из больших рек: горные воды стекали в долину и впадали в основное русло ниже Великого озера, на северном берегу которого стоял Э-лур. Когда они спустились с гор, их застал врасплох отряд охотников хо-донов. Обергатц сбежал, а Джейн взяли в плен и отвели в Э-лур. С тех пор она ни разу не видела немца и ничего не слышала о нем, она понятия не имела, погиб ли он в этих странных краях или же сумел благополучно спастись от их диких обитателей и продолжил свой путь в Южную Африку.

Ее же заточали по очереди во дворце и в храме, когда то Ко-тэну, то Лу-дону удавалось на время отнять ее у соперника с помощью разных хитростей и интриг. И вот наконец она оказалась во власти нового захватчика, о котором знала по слухам, ходившим и в храме и во дворце, что он жестокосердый и низкий тип.

Она сидела на корме последнего каноэ, и все враги были повернуты к ней спиной, а почти у ее ног громко храпел Мо-сэр, явно доказывая, что он глух и слеп ко всему происходящему вокруг него в данную минуту.

Темный берег поднимался на юге все выше, когда Джейн Клейтон, леди Грейсток, тихонько соскользнула с кормы каноэ в прохладные воды озера. Она почти не шевелилась, лишь держала нос над поверхностью воды, пока каноэ были еще видны в последнем свете заходившей луны. После чего она поплыла к южному берегу.

Одна, без оружия, едва ли не голая, в стране, населенной дикими зверями и враждебно настроенными людьми, она все равно первый раз за долгие месяцы ощущала воодушевление и облегчение. Она свободна! Даже если следующий миг принесет смерть, она хотя бы на короткий момент снова ощутила абсолютную свободу. Кровь вскипала от почти забытого чувства, и она с трудом удержалась от радостного торжествующего крика, когда выбралась из тихих вод и остановилась на молчаливом берегу.

Перед ней поднимался темный лес, из недр которого доносились те не поддающиеся определению звуки, которые составляют часть ночной жизни джунглей: шорох листьев на ветру, трение соседних веток друг о друга, шуршание грызуна – все преувеличенные темнотой до зловещих и внушающих трепет пропорций; уханье совы, далекий крик крупной кошки, взлаивание диких собак – все это были многочисленные проявления невидимой для ее глаз жизни, вольной жизни, свободной жизни, частью которой она стала теперь. И тут на нее обрушилось, наверное, первый раз с того момента, когда великан из племени обезьян вошел в ее жизнь, полное понимание того, что значили джунгли для него, ведь даже в полном одиночестве, без защиты от ужасных опасностей, она все равно ощущала их притягательную силу – и восторг, который не осмеливалась даже надеяться ощутить снова.

Ах, если бы рядом с ней был ее всемогущий друг! Какая бы это была неподдельная радость и блаженство! Ни о чем другом она не мечтала. Прямые улицы городов, многочисленные удобства и роскошь цивилизации и вполовину не были так привлекательны, как великолепная свобода джунглей.

Лев простонал в темноте где-то справа от нее, вызвав восторженный трепет, прошедший волной по спине. Волосы на затылке как будто зашевелились, и все же она не испугалась. Это мышцы, доставшиеся ей по наследству от какого-то доисторического предка, интуитивно отозвались на присутствие заклятого врага – ничего больше. Она неспешно, с наслаждением двинулась к лесу. Снова застонал лев, на этот раз ближе. Она поискала низко нависавшую ветку и, найдя, легко забралась в гостеприимное укрытие на дереве. За долгое и опасное путешествие с Обергатцем она натренировала мышцы и нервы для подобных, еще недавно из ряда вон выходящих случаев. Она нашла себе безопасное и самое лучшее место для отдыха, как учил ее Тарзан, и свернулась клубочком в тридцати футах над землей, чтобы поспать. Ей было холодно и неудобно, и все равно она заснула, потому что на душе было тепло от возродившейся надежды, а усталый разум получил временную передышку от тревог.

Она спала, пока ее не разбудило жаркое солнце, высоко поднявшееся в небе. Она отдохнула, и теперь телу было так же тепло, как и душе. Ее охватило ощущение легкости, довольства и счастья. Он поднялась на своем слегка покачивавшемся ложе и с наслаждением потянулась: ее обнаженные конечности и гибкое тело покрылись россыпью светлых пятен от солнца, просачивавшегося сквозь листву над головой, и эти солнечные веснушки в сочетании с ленивым движением придали ей некоторое сходство с леопардом. Она внимательно оглядела землю под деревом и старательно прислушалась, нет ли поблизости подозрительных шорохов, выдающих присутствие врагов, будь то люди или звери. Наконец, удостоверившись, что поблизости никого, кого стоило бы опасаться, она сошла вниз. Ей хотелось умыться, но озеро было слишком открыто взглядам и достаточно далеко от спасительных деревьев, чтобы рисковать, пока она не особенно хорошо знакома с местностью. Она бесцельно побродила по лесу, выискивая пищу, которая нашлась в изобилии. Она поела и отдохнула, поскольку пока у нее не было других целей. Свобода была слишком новой, чтобы портить ее, строя планы на будущее. Места скопления людей сейчас казались ей такими абстрактными и недосягаемыми, как полузабытые образы из сна. Если бы она только могла просто жить здесь в покое, дожидаясь, – дожидаясь ЕГО. Старая надежда ожила. Она знала, что в один прекрасный день он придет, если жив. Она всегда это знала, хотя и начала уже подумывать в последнее время, что он придет слишком поздно. Если только он жив! Да, если жив, обязательно придет, а если он не жив, она с тем же успехом может оставаться здесь, как и в любом другом месте, ведь тогда все не имеет смысла, останется лишь смиренно ждать конца.

В итоге она набрела на прозрачный ручей, где напилась и искупалась под нависавшим над водой деревом, на котором можно было бы быстро спастись в случае опасности. Место было красивое и понравилось ей с первого взгляда. Дно ручья выстилали красивые камешки и кусочки похожего на стекло обсидиана. Она набрала горсть камешков и поднесла поближе, чтобы рассмотреть, и тут заметила, что один палец у нее сочится кровью из чистого, прямого пореза. Она поискала причину и быстро обнаружила ее в кусочке вулканического стекла, у которого оказался острый как бритва край. Джейн Клейтон возликовала. Господь посылает ей прямо в руки то, что она сможет в итоге превратить и в оружие, и в инструменты, – режущий край. Все возможно для того, кто обладает подобным сокровищем, – и ничего не под силу тому, у кого такого нет.

Она искала, пока не насобирала множество драгоценных обломков камня, – пока сумка, висевшая у нее на правом боку, не заполнилась почти целиком. Тогда она забралась на большое дерево, чтобы не торопясь рассмотреть добычу: некоторые куски вполне годились для лезвий ножа, другие можно запросто превратить в наконечники копий, а многочисленную мелочь сама природа, кажется, предназначила на наконечники для стрел.

Первым делом она обзаведется копьем – его сделать проще всего. В развилке дерева высоко над землей в стволе было дупло. В нем она и спрятала свои сокровища, кроме одного большого обломка, похожего на лезвие ножа. Вместе с ним она спустилась на землю и нашла тонкое стройное деревцо, прямое как стрела; она перерубила его и перепилила кору, чтобы получился ровный срез. Диаметр был как раз подходящий для древка копья – охотничьего копья, какое больше всего ценили ее возлюбленные вазири. Как часто она наблюдала, как они делают такие копья, и они учили ее пользоваться ими – ими и тяжелыми боевыми, – радуясь и хлопая в ладоши, когда у нее получалось все лучше и лучше.

Она знала ползучие растения с самыми длинными и крепкими волокнами, их она и поискала, а потом отнесла к своему дереву вместе с будущим копьем. Поднявшись к своей развилке ветвей, она приступила к работе, что-то негромко напевая себе под нос. Она поймала себя на этом занятии и улыбнулась – первый раз за все эти горестные месяцы ей захотелось запеть и вот так улыбнуться.

– Я чувствую, – выдохнула она, – я почти чувствую, что Джон рядом, мой Джон, мой Тарзан!

Она укоротила древко копья до нужной длины, удалив все ветки, сучки и кору, она строгала и скребла, убирая все задоринки, пока поверхность не сделалась совершенно ровной и гладкой. После того она расщепила один конец и вставила туда наконечник копья, убирая лишнюю древесину, чтобы он встал как можно плотнее. Покончив с этим, она отложила древко в сторону и принялась распускать повдоль толстые стебли растений, колотя их и выкручивая, пока не отделила и частично не измочалила волокна. Затем она отнесла их к ручью и промыла, после чего снова вернулась на дерево и крепко обмотала ими расщепленный конец древка, который до того использовала, чтобы их распустить, и часть наконечника копья, который она тоже слегка подправила обломком камня. Копье получилось грубое, но лучше она не могла смастерить за такой короткий срок. Позже, пообещала она себе, она сделает еще – много, – и то будут копья, какими могли бы гордиться даже лучшие мастера вазири.