Когда наступила ночь, Тарзан надел маску и нацепил хвост мертвого жреца, которого убил в подземелье под храмом. Он рассудил, что не стоит снова проходить мимо стражников, особенно в столь поздний час, поскольку это точно вызовет расспросы и возбудит подозрения, и потому он запрыгнул на дерево, раскинувшееся над стеной сада, и по ветвям спустился на землю с другой стороны.

Стараясь не слишком рисковать, человек-обезьяна добрался до площади перед входом во дворец, подойдя к храму с противоположной стороны от той, где начался его побег. Добираться сюда, это верно, пришлось через незнакомые ему части дворцовых земель, однако он предпочел неизвестность опасностям торного пути между дворцом и храмом. С твердой целью в голове, наделенный почти чудесным даром определять направление, он с полной уверенностью пробирался через изрезанный тенями храмовый двор.

Скрываясь в густой тени от стены, от кустов и деревьев, он наконец добрался без приключений до украшенного резьбой здания, бывшего его целью: он спрашивал о нем Лу-дона, чтобы услышать в ответ, будто бы это здание давно уже не используется, – и в этом словно бы и не было ничего странного, однако из-за того, как очевидно смутился жрец, явно не желая обсуждать назначение этой постройки, у человека-обезьяны уже тогда сложилось впечатление, что Лу-дон лжет.

И вот наконец он стоял один перед сооружением в три этажа высотой, отделенным от остальных строений, входивших в храмовый комплекс. Тут имелся один-единственный забранный решеткой вход, прорезанный в скале в форме головы грифа, чья разинутая пасть и служила дверным проемом. Голова, воротник, передние лапы зверя были изображены так, словно он лежит, опустив подбородок на землю между раздвинутыми передними лапами. По бокам от двери зияли маленькие овальные окошки, тоже зарешеченные.

Убедившись, что вокруг никого, Тарзан шагнул в темноту при входе, где попробовал решетки на прочность, обнаружив, что они надежно заперты с помощью какого-то незнакомого ему приспособления, а сами по себе они слишком крепкие, чтобы их сломать, даже если бы он рискнул пошуметь, что было бы в таком случае неизбежно. В темноте за ними не было видно ничего, и он, на мгновение озадаченный, осмотрел окна. Решетки на них тоже отказались открывать тайну своих запоров, однако Тарзан не отчаивался, поскольку ничего иного и не ожидал.

Пусть решетки не поддались хитрости, они сдадутся перед его недюжинной силой, если не останется иных способов войти, однако для начала необходимо твердо убедиться, что это так. Обойдя здание по кругу, он внимательно осмотрел его. Здесь имелись другие окна, но они были так же забраны решетками. Он часто останавливался, всматриваясь и прислушиваясь, однако никого не увидел, а все звуки, какие до него доносились, были слишком далеко, чтобы внушить какие-либо опасения.

Он поглядел наверх, на стену здания. Как и многие другие стены города, дворца и храма, она была покрыта резными узорами, а еще на ней имелись характерные для местной архитектуры карнизы, которые где-то тянулись горизонтально, а где-то шли под углом, зачастую создавая ощущение неправильности и даже кривизны постройки. Подняться по такой стене было нетрудно, по крайней мере нетрудно для человека-обезьяны.

Однако большой помехой оказался громоздкий и неудобный головной убор, и потому он положил его на землю у основания стены. Он беззвучно поднялся и обнаружил, что окна второго этажа не только забраны решетками, но и закрыты изнутри занавесками. Он не стал надолго задерживаться на этом уровне, поскольку подумал, что обнаружит более легкий вход на крыше, которая, как он заметил, сделана в форме неровного купола, примерно как в тронном зале Ко-тэна. В куполе имелись отверстия. Он рассмотрел их с земли, и, если это сооружение хотя бы немного похоже на крышу тронного зала, в отверстиях не будет решеток, поскольку к ним все равно невозможно подобраться с внутренней стороны.

Оставался всего один вопрос: окажутся ли они достаточно широкими, чтобы протиснулись могучие плечи человека-обезьяны.

На уровне третьего этажа он снова остановился, и отсюда, несмотря на занавески, рассмотрел, что помещение внутри освещено, и в тот же миг до его ноздрей донесся запах, который моментально согнал с него остатки цивилизованности и превратил в свирепого и ужасного самца большой обезьяны из джунглей Керчака. Настолько внезапной и полной была перемена, что с его губ едва не сорвался жуткий боевой клич, принятый у его соплеменников, однако же хитроумный разум удержал его от подобного промаха.

И тотчас же он услышал внутри голоса – он мог поклясться, что слышит голос Лу-дона, который чего-то требует. В ответ прозвучали слова, полные гордости и презрения, хотя в этом втором голосе угадывалась полная безнадежность, из-за которой Тарзан и обезумел так внезапно.

Купол с его отверстиями был позабыт. Необходимость действовать скрытно и тихо была отброшена в сторону, когда человек-обезьяна вскинул мощный кулак и нанес единственный чудовищный удар по решетке небольшого окна перед ним, удар, сломавший решетку и с грохотом обрушивший ее обломки и то, что удерживало ее, на пол помещения внизу.

Тарзан моментально нырнул в получившееся отверстие, зацепив головой и сдернув занавеску из шкуры антилопы, когда спрыгнул на пол. Приземлившись на ноги, он сорвал с головы запутавшуюся шкуру, только для того, чтобы обнаружить себя в темноте и тишине. Он громко выкрикнул имя, которое не звучало в его устах столько трудных месяцев.

– Джейн, Джейн, – прокричал он, – где ты?

Но ответом ему была только тишина.

Он звал снова и снова, ощупывая вытянутыми руками египетскую тьму вокруг, ноздри его трепетали, разум испытывал муки от дразнящего запаха, который и дал ему понять сразу же, что его подруга была в этой самой комнате. И он слышал ее обожаемый голос, отвергавший требования гнусного жреца. Ах, если бы он действовал с большей осторожностью! Если бы просто продолжал двигаться тихо и скрытно, он мог бы уже в этот самый момент сжимать ее в объятиях, а тело Лу-дона под его ногой красноречиво говорило бы о свершившейся мести. Но теперь не время предаваться самобичеванию.

Он слепо рванулся вперед, схватившись за что-то непонятное, и тут пол под его ногами накренился, и его швырнуло в темноту еще более непроницаемую, чем прежде. Он ощутил, как тело соприкоснулось с гладкой поверхностью, и понял, что скатывается вниз по отполированному желобу, и сверху ему вслед прозвучал издевательский голос со смешком, голос Лу-дона, который прокричал:

– Возвращайся к своему отцу, Дор-уль-Ото!

Человек-обезьяна внезапно и с болезненным стуком упал на каменный пол. Прямо перед ним находилось овальное окно, защищенное частой решеткой, и за ним он увидел, как лунный свет играет на водах голубого озера внизу. В тот же миг он уловил в воздухе этого помещения, весьма просторного даже для беглого взгляда в полумраке, знакомый запах.

То был слабый, но безошибочно узнающийся запах грифа, и теперь Тарзан стоял тихо, прислушиваясь. Поначалу он не уловил ни звука, если не считать тех, которые доносились из города через окно с видом на озеро; впрочем, уже скоро он услышал слабое, словно откуда-то издалека, шарканье мягких ног по каменным плитам, и, пока он прислушивался, было ясно, что звук приближается.

Он подступал все ближе и ближе, и теперь можно было различить даже дыхание зверя. Очевидно, привлеченный шумом падения в его пещере, тот подходил, чтобы узнать причину. Тарзан не видел его, но знал, что тот уже недалеко, а затем по этим мрачным коридорам раскатилось оглушительное мычание грифа.

Зная о слабом зрении зверя, тогда как его собственные глаза успели привыкнуть к темноте пещеры, человек-обезьяна постарался понять, куда отступить, чтобы спастись от яростного нападения, которого, как он прекрасно понимал, не выдержит ни одно живое существо. Применять к незнакомому грифу тактику тор-о-дона он тоже не рискнул, хотя она и оказалась весьма действенной в тот раз, когда на кону стояли его жизнь и свобода. Просто условия уж очень сильно разнились. Тогда был яркий день, он смог подойти к грифу естественным образом в естественной для него среде обитания, и сам гриф, как он точно знал, привык подчиняться воле человека или, по меньшей мере, человекоподобного существа; здесь же он имел дело с несущимся в атаку зверем в неволе, и у него были все причины подозревать, что этот гриф, скорее всего, никогда не ощущал на себе сдерживающего влияния, заточенный в мрачное узилище, вероятно, с одной-единственной целью, которую Тарзан уже успел за последние мгновения нарисовать себе во всех подробностях применительно к собственной судьбе.

Значит, самым разумным для человека-обезьяны будет разминуться со зверем в надежде, что обнаружится какая-нибудь лазейка. Слишком многое стояло на кону, чтобы рисковать столкновением, если можно его избежать, – ведь исход столкновения, столь очевидный, предрешит судьбу его подруги, которую он только что нашел, чтобы так безрассудно потерять снова. И все же, как бы ни было велико его разочарование и тоска, каким бы безнадежным ни казалось его нынешнее положение, в крови лорда из джунглей разливалось тепло, вызванное благодарностью и бурной радостью. Она жива! После стольких томительных месяцев безнадежности и страха он нашел ее. Она жива!

В дальнем конце пещеры, безмолвный, словно душа, отделенная от тела, проворный обитатель джунглей быстро убрался с пути атакующего титана, который, полагаясь в полумраке лишь на свои чуткие уши, приближался к тому месту, где Тарзан с грохотом ввалился в его логово. Человек-обезьяна торопливо отступал вдоль дальней стены. Перед ним теперь возникло черное пятно, обозначавшее вход в коридор, из которого зверь попал в пещеру. Тарзан без дальнейших колебаний рванул туда. И даже здесь его глаза, давно привыкшие к темноте, показавшейся бы нам с вами непроницаемой, смутно различали пол и стены на расстоянии нескольких шагов – достаточно как минимум для того, чтобы не провалиться в нежданную пропасть или не врезаться в каменную стену при внезапном повороте.

Коридор был одновременно широким и высоким, каким, собственно, и должен был быть, чтобы вмещать существо колоссального размера, обитавшее здесь, и потому Тарзан без труда преодолевал этот извилистый путь на приличной скорости. Он ощущал, что коридор все время понижается, хотя и не сильно, но он казался при этом бесконечным, и Тарзан гадал, на какой же глубине находится берлога, в которую он ведет. Его даже охватило сомнение, что, может быть, было бы лучше остаться в верхней пещере и рискнуть подчинить себе грифа там, где хотя бы было достаточно места и света, чтобы оставался хотя бы малый шанс на успех. А сойтись с чудовищем в темноте стиснутого пространства, где, как он был уверен, гриф вообще не разглядит его, означало почти верную смерть, и теперь он уже слышал, как зверь приближается у него за спиной. От его громоподобного мычания буквально сотрясалась поверхность утеса, в котором были прорублены пещеры. Остановиться и встретить чудовищное воплощение ярости жалким «ви-у!» казалось Тарзану верхом безумия, и потому он продолжал свой путь по коридору, все ускоряясь, поскольку сознавал, что гриф нагоняет.

Тьма уже скоро рассеялась, и на последнем повороте коридора он увидел перед собой пятно лунного света. С возродившейся надеждой он рванулся вперед и выскочил из зева коридора, оказавшись в просторном круглом помещении с высокими белыми стенами со всех сторон – гладкими перпендикулярными стенами, совершенно голыми, где не за что было зацепиться ноге. Слева от него располагался водоем, плескавший волнами в основание стены. Несомненно, это было место отдыха и водопой для грифа.

И вот чудовище выбралось из коридора, а Тарзан отступил к кромке водоема, чтобы принять последний бой. У него не было посоха, которым можно подкрепить авторитет своего голоса, но он все равно остался на месте, поскольку казалось, что другого выбора у него нет. Гриф остановился сразу у входа в коридор, поводя подслеповатыми глазками из стороны в сторону, словно выискивая добычу. И этот момент показался психологически верным, чтобы человек-обезьяна, возвысив голос во властном приказе, озвучил странное «ви-у!» тор-о-дона. Реакция грифа была моментальной и бурной – с жутким мычанием он выставил вперед все три рога и бешено ринулся на источник звука.

Ни справа, ни слева не было путей к отступлению, за спиной плескались мирные воды пруда, а прямо на него неслась ревущая смерть. Могучее тело, кажется, уже возвышалось над ним, когда человек-обезьяна нырнул в темные воды.

Надежда в ее душе умерла. Все страшные месяцы, пока она сражалась за жизнь в заточении, преодолевая опасности и трудности, надежда еще иногда поблескивала и вспыхивала, впрочем делаясь все меньше после каждой новой вспышки, и вот теперь она угасла окончательно, оставив лишь холодный пепел, который, как понимала Джейн Клейтон, больше никогда не разгорится. Надежда умерла, и она стояла перед Лу-доном, верховным жрецом, в своей тюрьме в Храме Грифа в Э-луре. Ни время, ни испытания не оставили своего следа на внешней красоте – совершенные формы тела и лучезарность лица никуда не исчезли, хотя именно из-за них она и оказалась в опасности, угрожавшей ей сейчас, потому что Лу-дон желал ее. От притязаний младших жрецов она была вполне защищена, но только не от Лу-дона, поскольку Лу-дон был не такой, как они, ибо звание верховного жреца в Пол-уль-доне можно было передавать от отца к сыну.

Царь Ко-тэн тоже хотел ее заполучить, и до сих пор только это ее и спасало, поскольку каждый из них опасался другого, но Лу-дон наконец отбросил всякую осторожность и пришел среди ночи, чтобы заявить свои права на нее. Она высокомерно отвергла его, стараясь лишь потянуть время, хотя не имела ни малейшего понятия, может ли время принести ей спасение или новую надежду. Жестокая физиономия жреца так и дышала похотью и алчностью, пока он приближался через комнату, чтобы схватить ее. Она не пыталась отступить или съежиться, а так и стояла: спина прямая, подбородок вздернут, спокойный взгляд полон ненависти и презрения, какие она испытывала к нему. Он прочитал выражение ее лица, и хотя оно рассердило его, но еще и распалило желание обладать ею. Воистину, перед ним королева, может быть, даже богиня, достойная спутница для верховного жреца.

– Ты не посмеешь! – произнесла она, прежде чем он коснулся ее. – Один из нас умрет раньше, чем ты достигнешь цели.

Он был уже совсем близко. Его смех ударял ей в уши.

– От любви не умирают, – насмешливо отозвался он.

Он коснулся ее руки, и в тот же миг что-то грохнуло о решетку одного из окон, обломки которой посыпались на пол, и одновременно с этим в комнату спрыгнул какой-то человек, чью голову закрыла шкура, служившая занавеской, которую он сорвал, войдя так стремительно.

Джейн Клейтон увидела изумление и что-то похожее на испуг, отразившиеся на лице верховного жреца, а затем увидела, как он рванулся вперед и дернул за кожаный ремень, свисавший с потолка комнаты. И мгновенно откуда-то сверху упала хитроумно устроенная перегородка, отделившая их от ворвавшегося чужака, которая не просто надежно перекрыла ему вход, но в тот же момент погрузила его в темноту, поскольку единственный источник света в комнате остался на их стороне.

Из-за этой стены Джейн услышала слабый голос, но кому он принадлежит, какие слова произносит, этого она не могла определить. Затем она увидела, как Лу-дон рванул за другой ремень и принялся ждать, явно того, что должно последовать. Ждать долго ему не пришлось. Она увидела, как ремень внезапно сдвинулся, словно его дернули где-то наверху, после чего Лу-дон улыбнулся и очередным рывком привел в движение механизм, убиравший перегородку на ее место в потолке.

Перейдя в ту часть комнаты, которая недавно была скрыта перегородкой, верховный жрец встал на колени и, опустив половицу, открыл черный провал неизвестно куда. Громко смеясь, он прокричал в это отверстие:

– Возвращайся к своему отцу, Дор-уль-Ото!

Поставив на место засов, удерживавший люк, чтобы тот не распахнулся случайно, а только в тот момент, который выберет Лу-дон, верховный жрец снова поднялся.

– Итак, красавица моя! – воскликнул он. И тут же прибавил: – Джэ-дон! Что ты здесь делаешь?

Джейн Клейтон обернулась, проследив за взглядом Лу-дона, и увидела в дверном проеме фигуру могучего воина, чьи крупные черты лица выражали суровость и непререкаемую властность.

– Я пришел по поручению Ко-тэна, – ответил Джэ-дон, – чтобы отвести прекрасную чужестранку в Запретный Сад.

– Царь бросает вызов мне, верховному жрецу Джэд-бен-Ото? – воскликнул Лу-дон.

– Такова царская воля, а я все сказал, – отрезал Джэ-дон, в манере которого не было заметно ни страха, ни уважения к жрецу.

Лу-дон прекрасно понимал, почему царь выбрал именно этого гонца, о безбожности которого знали все, но чья сила до сих пор защищала его от происков жреца. Лу-дон украдкой покосился на ремни, свисавшие с потолка. Почему бы нет? Если бы только удалось заманить Джэ-дона в противоположную часть комнаты!

– Иди сюда, – произнес он примирительным тоном, – давай обсудим это дело. – И он двинулся к тому месту, куда хотел подвести Джэ-дона.

– Нечего тут обсуждать, – ответил Джэ-дон, но все же пошел за жрецом, предчувствуя какое-то предательство.

Джейн наблюдала за ними. В лице и выправке воина она находила те самые достойные восхищения черты, честь и храбрость, какие развивает военное дело. А в лицемерном жреце не было ничего достойного. Значит, из этих двоих надо выбирать воина. С ним у нее будет шанс – с Лу-доном никакого. Даже сам процесс перехода из одной тюрьмы в другую может обернуться вероятностью побега. Она взвесила все доводы и решилась, потому что быстрый взгляд Лу-дона на потолочные ремни не прошел для нее незамеченным и был верно истолкован.

– Воин, – сказала она, обращаясь к Джэ-дону, – если хочешь жить, не ходи на ту сторону комнаты.

Лу-дон бросил на нее злобный взгляд.

– Молчи, рабыня! – выкрикнул он.

– А в чем же тут опасность? – спросил Джэ-дон у Джейн, не обращая внимания на Лу-дона.

Она указала на ремни.

– Смотри! – И, прежде чем верховный жрец успел ее перехватить, она дернула за тот, который опускал перегородку, немедленно упавшую и отделившую Лу-дона от них с воином.

Джэ-дон вопросительно поглядел на нее.

– Он заманил бы меня туда, если бы не ты, – произнес он, – держал бы взаперти, пока не спрятал бы тебя где-нибудь в лабиринтах храма.

– Он сделал бы гораздо больше, – ответила Джейн, потянув за другой ремень. – Вот этот открывает люк в полу по другую сторону перегородки. Когда ты ступил бы на нужное место, то упал бы в яму под храмом. Лу-дон частенько грозил мне этим. Не знаю, говорит ли он правду, но, по его словам, там, под храмом, заточен демон, громадный гриф.

– В храме действительно живет гриф, – подтвердил Джэ-дон. – Это из-за него и своих жертвоприношений жрецы постоянно требуют от нас новых пленников, хотя иногда жертвами становятся и наши собственные люди из тех, кого Лу-дон ненавидит. Он давно уже посматривает на меня. И сегодня у него был бы шанс, если бы не ты. Ответь мне, женщина, почему ты меня предостерегла? Разве все мы не кажемся тебе одинаковыми тюремщиками и врагами?

– Нет никого ужаснее Лу-дона, – ответила она. – А ты похож на смелого и благородного воина. Я не могу надеяться, потому что надежда умерла, и все же остается вероятность, что среди такого множества занятых военным делом людей, пусть даже они принадлежат к отличной от меня расе, сыщется один, способный поступить честно по отношению к чужаку – пусть даже и женщине.

Джэ-дон долго смотрел на нее.

– Ко-тэн решил сделать тебя своей царицей, – произнес он. – Он сам сказал мне об этом, и тебя, без сомнения, ждет достойное обхождение со стороны того, кто мог бы сделать тебя рабыней.

– В таком случае с чего бы ему делать меня царицей?

Джэ-дон подошел ближе, словно из опасения, что кто-нибудь услышит его слова.

– Он верит, хотя и не говорит об этом вслух, что ты из расы богов. И почему бы нет? Джэд-бен-Ото бесхвостый, получается, ничего странного в предположении Ко-тэна, что такими бывают только боги. Его жена умерла, оставив после себя единственную дочь. Он мечтает о сыне, а разве можно желать чего-то большего, чем род правителей Пол-уль-дона, происходящий прямо от богов?

– Но я ведь уже замужем! – воскликнула Джейн. – Я не могу выйти замуж еще раз. Я не хочу ни его, ни его престола.

– Ко-тэн царь, – просто ответил Джэ-дон, как будто бы это все объясняло и все упрощало.

– Значит, ты меня не спасешь? – спросила она.

– Вот если бы ты оказалась в Джэ-луре, – сказал он, – я смог бы тебя защитить, даже от самого царя.

– Что такое Джэ-лур и где это? – спросила она, хватаясь за соломинку.

– Это город, в котором я правитель, – пояснил он. – Я там вождь, и вся долина вокруг моя.

– Где же это? – продолжала расспрашивать она. – Далеко отсюда?

– Нет, – ответил он с улыбкой, – это недалеко, но ты даже не думай – ты туда никогда не доберешься. Слишком многие пустятся за тобой в погоню и схватят. Впрочем, если хочешь знать, город стоит выше по реке, впадающей в Джэд-бен-лал, воды которого целуют стены Э-лура, – стоит в верховьях западного притока, окруженный водой с трех сторон. Неприступный город Пол-уль-дона – единственный из всех городов, он ни разу не был взят врагами, хотя был построен еще в те времена, когда Джэд-бен-Ото был мальчиком.

– И там я была бы в безопасности? – уточнила она.

– Вероятно, – ответил он.

О, драгоценная надежда! От какой малой искры ты готова разгореться снова! Джейн вздохнула и покачала головой, сознавая бесполезность этой новой надежды, но искусительная наживка так и маячила перед ее мысленным взором – Джэ-лур!

– Ты мудра, – заметил Джэ-дон, по-своему истолковав ее вздох. – Идем же, мы отправляемся в покои царевны в Запретном Саду. Ты останешься там с О-ло-э, дочерью царя. Всяко будет лучше, чем в этой тюрьме.

– А Ко-тэн? – спросила она, и дрожь пробрала ее стройное тело.

– Требуются церемонии, – пояснил Джэ-дон, – которые могут занять несколько дней, прежде чем ты станешь царицей, и одну из них, вероятно, будет затруднительно провести. – Тут он засмеялся.

– Какую же именно? – спросила она.

– Только верховный жрец может провести церемонию бракосочетания царя, – пояснил он.

– Отсрочка! – проговорила она вполголоса. – Благословенная отсрочка!

Поистине, упрямо возрождается к жизни надежда, даже если успела остыть до черных углей, – настоящий феникс.