Но прошел час, прежде чем царь вернулся в свои комнаты, а человек-обезьяна между тем развлекался, рассматривая резьбу на стенах и многочисленные произведения ремесленников Пол-уль-дона, собранные здесь, чтобы создавать в царских покоях атмосферу богатства и роскоши.

Местный известняк, мелкозернистый и мраморно-белый, который относительно легко обрабатывался примитивными инструментами, был превращен умелыми мастерами в чаши, кувшины и вазы, отличавшиеся изяществом и красотой. Резные узоры на многих из них дополняло кованое золото, создавая впечатление великолепной и богатой инкрустации. Варварское искусство всегда нравилось человеку-обезьяне, варвару в душе, для него оно было естественным выражением любви человека к прекрасному, даже бóльшим, чем научные и художественные достижения цивилизации. Вот тут перед ним было подлинное искусство старых мастеров, а не какая-то дешевая имитация.

И вот, пока он предавался столь приятному занятию, вернулся Ко-тэн. Когда Тарзан, уловив движение занавеса, из-за которого пришел царь, обернулся и поглядел на него, он был почти потрясен поразительными переменами в облике правителя. Его лицо стало мертвенно-бледным; руки тряслись, как у больного; в широко раскрытых глазах застыл испуг. Очевидно, то были проявления снедавшего его гнева, смешанного с гнетущим страхом. Тарзан поглядел на него вопросительно.

– Ты принес плохие вести, Ко-тэн? – спросил он.

Царь пробубнил в ответ что-то невнятное. У него за спиной столпилось столько солдат, что они совершенно перекрыли выход из комнаты. Царь настороженно покосился по сторонам. Бросил полный ужаса взгляд на человека-обезьяну, затем задрал лицо к потолку, возвел очи горе и выкрикнул:

– Джэд-бен-Ото мне свидетель, я делаю это не по собственной воле! – На миг повисла тишина, которую нарушил сам Ко-тэн. – Взять его, – приказал он воинам рядом с ним, – ведите его к Лу-дону, верховному жрецу, который клянется, что это самозванец.

Оказать вооруженное сопротивление такому количеству солдат, да еще и посреди дворца их царя, было бы хуже, чем смертельно опасно. Тарзан уже успел это понять, и теперь, сразу после того, как его надежды и подозрения частично подтвердились уклончивыми словами О-ло-э, от него как никогда требовалось избегать смертельных рисков для себя.

– Остановитесь! – воскликнул он, вскинув руку. – Что все это значит?

– Лу-дон утверждает, что у него имеются доказательства – ты не сын Джэд-бен-Ото, – ответил Ко-тэн. – Он требует, чтобы тебя привели в тронный зал, где тебе будут предъявлены обвинения. Если ты тот, кто ты есть, кому знать лучше, что тебе нечего бояться, отвечая на эти обвинения? Только не забывай, что в подобных делах верховный жрец приказывает царю, а я лишь передаю его приказы, но не я их отдаю.

Тарзан видел, что Ко-тэн не до конца уверен, самозванец ли он, и потому явно старается обезопасить себя.

– Пусть твои воины не смеют касаться меня, – обратился он к Ко-тэну, – а не то Джэд-бен-Ото, неверно истолковав их намерения, поразит их на месте.

Его слова немедленно произвели впечатление на солдат в передних рядах, стоявших перед ним, – каждый как будто вдруг засмущался и попытался спрятаться за спинами тех, кто стоял позади, и смущение оказалось на удивление заразным.

Человек-обезьяна улыбнулся.

– Не бойтесь, – произнес он, – я сам пойду с вами в зал для аудиенций, чтобы ответить богохульникам, бросившим мне обвинения.

Когда пришли в тронный зал, возникли новые затруднения. Ко-тэн не желал признавать право Лу-дона находиться на вершине пирамиды, а Лу-дон не желал соглашаться на меньшее, тогда как Тарзан, настаивавший на своем высоком положении, требовал, чтобы никто не вставал выше его, однако только человек-обезьяна сознавал весь комизм сложившейся ситуации.

Чтобы разрядить напряжение, Джэ-дон предложил занять трон всем троим, но это предложение отверг Ко-тэн, утверждавший, что никому из смертных, кроме царя Пол-уль-дона, не дозволено усаживаться на это возвышение, да и вообще, там не хватит места для троих.

– Но кто же, – поинтересовался Тарзан, – мой обвинитель и кто мой судья?

– Лу-дон твой обвинитель, – ответил Ко-тэн.

– И Лу-дон твой судья! – воскликнул верховный жрец.

– Значит, меня будет судить тот, кто меня обвиняет, – произнес Тарзан. – В таком случае лучше опустить все формальности и предложить Лу-дону сразу вынести мне приговор. – Он говорил с иронией, лицо его было насмешливо, когда он глядел прямо на верховного жреца, но от этого ненависть последнего лишь вспыхнула еще сильнее.

Было очевидно, что Ко-тэн и его воины понимают справедливое, пусть и не высказанное вслух, возмущение Тарзана по поводу столь предвзятого способа вершить правосудие.

– Только Ко-тэн имеет право судить в тронном зале своего дворца, – заявил Джэ-дон, – пусть он выслушает обвинения Лу-дона и показания свидетелей, и пусть суждение Ко-тэна станет окончательным.

Ко-тэн, впрочем, не особенно горел желанием судить того, кто все-таки может в конце концов оказаться сыном бога, и потому он тянул время, выискивая какую-нибудь лазейку.

– Это дело исключительно религиозное, – заявил он, – а цари Пол-уль-дона традиционно не вмешиваются в вопросы, связанные с церковью.

– В таком случае пусть суд пройдет в храме! – выкрикнул один из командиров, поскольку воины так же, как и их царь, мечтали снять с себя всякую ответственность за это дело. Предложение показалось верховному жрецу более чем удачным, и он мысленно проклял себя за то, что эта идея не пришла ему раньше.

– Это правда, – произнес он, – что этот человек согрешил против храма. Пусть его отволокут туда для суда.

– Сына Джэд-бен-Ото никуда не поволокут! – отрезал Тарзан. – Зато когда это судилище завершится, весьма вероятно, что тело Лу-дона, верховного жреца, выволокут из храма бога, которого он оскорбил. Подумай как следует, Лу-дон, пока не совершил непоправимую глупость.

Его слова, призванные напугать верховного жреца и заставить отказаться от обвинений, совершенно не достигли цели. Лу-дон нисколько не испугался того, что под ними подразумевалось.

«Уж он-то, – подумал Тарзан, – который знает о своей религии больше любого из соплеменников, в полной мере сознает лживость моих притязаний, как сознает лживость веры, которую исповедует».

Однако он понимал, что его единственная надежда на спасение – оставаться безразличным ко всем обвинениям. Ко-тэн и его воины все еще верят в него, и на их веру ему стоит полагаться в финальном акте драмы, которую ставит Лу-дон; иначе ему не спастись от завистливого жреца, который, как он понимал, в душе уже вынес ему приговор.

Пожав плечами, Тарзан спустился по ступеням пирамиды.

– Дор-уль-Ото безразлично, где именно Лу-дон навлечет на себя гнев бога, – сказал он, – ибо Джэд-бен-Ото может одинаково легко дотянуться и до приделов храма, и до тронного зала Ко-тэна.

До крайности обрадованный таким простым решением проблемы, царь с толпой своих воинов вышел из тронного зала, направляясь к храму, и их вера в Тарзана возросла при виде столь очевидного безразличия к выдвинутым против него обвинениям. Лу-дон повел их в храмовый двор с самым большим алтарем.

Заняв свое место позади западного алтаря, он жестом предложил Ко-тэну подняться на возвышение по левую руку от алтаря, а Тарзану указал на такое же возвышение справа.

Когда Тарзан поднялся на возвышение, глаза его сузились от гнева при виде открывшегося ему зрелища. Углубление, выдолбленное в поверхности алтаря, было наполнено водой, в которой плавал труп голого новорожденного младенца.

– Что это значит? – сердито выкрикнул он, оборачиваясь к Лу-дону.

Тот злобно усмехнулся.

– То, что ты этого не знаешь, – произнес он, – лишь служит лишним доказательством лживости твоих притязаний. Тот, кто называет себя сыном бога, не знает, что с последними лучами заходящего солнца, заливающими восточный алтарь храма, кровь взрослого обагряет белый камень во славу Джэд-бен-Ото, а когда солнце снова выходит из тела своего создателя, его лучи прежде всего падают на западный алтарь, и оно ежеутренне ликует от смерти новорожденного младенца, душа которого сопровождает его в пути по небу на протяжении дня, тогда как душа взрослого возвращается вместе с ним к Джэд-бен-Ото ночью.

И даже малые дети хо-донов знают подобные вещи, а тот, кто называет себя сыном Джэд-бен-Ото, не знает ничего; впрочем, если этого доказательства недостаточно, есть и другие. Подойди, ваз-дон, – крикнул он, указывая на рослого раба, стоявшего среди других чернокожих и жрецов на полу храма, слева от алтаря.

Тот с опаской вышел вперед.

– Расскажи нам, что тебе известно об этом существе, – потребовал Лу-дон, указывая на Тарзана.

– Я уже видел его раньше, – сказал ваз-дон. – Я из племени Кор-уль-лал, в один из последних дней отряд, в который я входил, натолкнулся на нескольких воинов из Кор-уль-джэ на горном кряже, разделяющем наши поселения. Среди врагов был и этот странный человек, которого они называли Тарзан-джэд-гуру, и он был воистину грозен, потому что дрался с силой нескольких человек, и потребовалось двадцать наших воинов, чтобы опрокинуть его на землю. Только он дрался не так, как дерутся боги, и, когда дубинка ударила его по голове, он потерял сознание, как самый обычный человек. Мы отнесли его в наше поселение в качестве пленника, только он сбежал, отрезав голову тому воину, которого мы оставили его охранять, отнес его голову в ущелье и прицепил к ветке дерева на другой стороне.

– Слово раба против слова бога! – воскликнул Джэ-дон, который и раньше выказывал дружеский интерес к фальшивому божеству.

– Это всего лишь первый шаг на пути к истине, – прервал его Лу-дон. – Вероятно, только слова царской дочери дома Ко-тэна будут иметь больший вес для великого вождя с севера, хотя отец сына, бежавшего, отвергнув священный сан жреца, может быть, и не желает выслушивать никакие обвинения против другого богохульника.

Рука Джэ-дона рванулась к ножу, однако воины рядом с ним удержали его.

– Ты же в храме Джэд-бен-Ото, – предостерегающе зашептали они, и великому вождю пришлось проглотить оскорбление Лу-дона, хотя в его сердце вскипела горькая ненависть к верховному жрецу.

Но теперь к Лу-дону обратился Ко-тэн.

– Что может знать моя дочь об этом деле? – возмутился он. – Ты ведь не привел царскую дочь, чтобы она публично давала показания?

– Нет, – ответил Лу-дон, – не лично ее, но у меня есть тот, кто будет говорить вместо нее. – Он поманил одного из младших жрецов. – Приведи рабыню царевны, – приказал он.

Гротескный головной убор добавлял жути всей сцене, когда младший жрец выступил вперед, волоча за руку упиравшуюся Пэн-эт-ли.

– Царевна О-ло-э уединилась в Запретном Саду, с одной только этой рабыней, – пояснил жрец, – когда из кустов рядом с ними появилось внезапно существо, именующее себя Дор-уль-Ото. Царевна говорит, при виде его рабыня громко вскрикнула, узнавая его, и назвала это существо по имени: Тарзан-джэд-гуру, – и это то же самое имя, каким назвал его раб из Кор-уль-лала. Рабыня родом не из Кор-уль-лала, она из Кор-уль-джэ, того самого племени, с которым он был, когда его впервые увидел раб из Кор-уль-лала. Еще царевна сообщила: когда эту женщину по имени Пэн-эт-ли привели к ней вчера, та рассказала странную историю о том, как ее спасло от тор-о-дона в ущелье Кор-уль-гриф существо, подобное этому, которое она еще тогда назвала Тарзаном-джэд-гуру; а еще о том, как их обоих преследовали по ущелью два чудовищных грифа, и как этот человек увел их за собой, позволив Пэн-эт-ли убежать, но только для того, чтобы попасть в плен в ущелье Кор-уль-лал, когда она пыталась вернуться к своему племени. Разве теперь не ясно, – крикнул Лу-дон, – что это существо не бог? Говорил он тебе, что он сын бога? – он едва не орал в голос, когда обернулся к Пэн-эт-ли.

Девушка попятилась в ужасе.

– Отвечай мне, рабыня! – крикнул верховный жрец.

– Он казался не простым смертным, – ответила Пэн-эт-ли.

– Говорил он тебе, что он сын бога? Отвечай на вопрос, – не отставал Лу-дон.

– Нет, – призналась она едва слышно, взглядом моля о прощении Тарзана, который в ответ ободряюще и дружелюбно улыбнулся.

– Это никак не доказывает, что он не сын бога, – возмутился Джэ-дон. – Глупо думать, что Джэд-бен-Ото стал бы расхаживать повсюду, выкрикивая: «Я бог! Я бог!» Разве ты когда-нибудь слышал от него такое, Лу-дон? Нет, не слышал. Так с чего бы его сыну делать то, чего не делает его отец?

– Хватит, – отрезал Лу-дон. – Свидетельств достаточно. Это существо самозванец, и я, верховный жрец Джэд-бен-Ото в городе Э-луре, приговариваю его к смерти. – Наступила мгновенная тишина, когда Лу-дон выдержал паузу, явно для усиления драматического эффекта. – И если я ошибаюсь, пусть Джэд-бен-Ото пронзит мое сердце молнией прямо у вас на глазах!

В наступившей полной тишине, когда все затаили дыхание, было слышно, как мелкие волны на озере бьются о стену дворца внизу. Лу-дон стоял, задрав голову к небу и раскинув руки в позе человека, подставившего грудь под кинжал убийцы. Воины, жрецы и рабы, собравшиеся в священном месте, ждали, когда их бог совершит свою месть.

Тишину нарушил Тарзан.

– Твой бог не замечает тебя, Лу-дон, – произнес он с издевкой, намереваясь еще больше разозлить верховного жреца, – он не замечает тебя, и я могу доказать это на глазах твоих жрецов и твоего народа.

– Докажи, богохульник! Как же ты это докажешь?

– Можешь сколько угодно называть меня богохульником, – отвечал Тарзан, – ты доказал, к собственному удовольствию, что я самозванец, что я, простой смертный, выдавал себя за сына бога. Тогда потребуй от Джэд-бен-Ото, чтобы он поддержал свой авторитет и достоинство своих жрецов, наслав на меня всепожирающее пламя.

И снова на миг установилась тишина, пока зрители ждали, чтобы Лу-дон завершил уничтожение дерзновенного самозванца.

– Ты не смеешь, – продолжал насмехаться Тарзан, – потому что знаешь, что упадешь мертвым раньше меня.

– Ты лжешь! – воскликнул Лу-дон. – И я сделал бы это, если бы Джэд-бен-Ото не сообщил мне сию же секунду, что тебя ждет иная судьба.

Хор восхищенных и благоговейных ахов зазвучал над тем местом, где столпились жрецы. Ко-тэн и его воины были совершенно сбиты с толку. Втайне они ненавидели и боялись Лу-дона, однако настолько глубоко укоренилось в них преклонение перед верховным жрецом, что никто не осмелился сказать хоть слово против него.

Никто? Нет же, был еще Джэ-дон, бесстрашный Человек-Лев с севера.

– Предложение достойное, – произнес он. – Призови молнии Джэд-бен-Ото на этого человека, и тотчас убедишь нас в его виновности.

– Хватит уже! – прорычал Лу-дон. – С каких это пор Джэ-дон указывает верховному жрецу, что ему делать? Взять пленника! – крикнул он жрецам и воинам. – И завтра он умрет так, как будет угодно Джэд-бен-Ото!

Воины даже не шелохнулись, вовсе не торопясь исполнять приказ верховного жреца, зато младшие жрецы, подогреваемые фанатичной верой, напротив, с живостью бросились вперед, словно стая жутких гарпий, готовых схватить добычу.

Игра была проиграна. Это Тарзан понимал. Больше ни хитроумие, ни дипломатия не могут служить заменой оружия, которое он любил больше всего. И потому первый из страшных жрецов, запрыгнувший на возвышение, встретился вовсе не с учтивым посланником небес, а с мрачным и неистовым зверем, чья ярость напоминала скорее об аде.

Алтарь располагался вплотную к западной стене двора. Места здесь, где верховный жрец стоял во время священных церемоний, хватало ровно для двоих, и сейчас за спиной у Тарзана находился только Лу-дон, тогда как перед ним столпилось, наверное, две сотни воинов и жрецов.

И тот зарвавшийся жрец, жаждавший обрести славу первого, кто схватит богохульника и самозванца, ринулся вперед, протягивая руки к человеку-обезьяне. Но вместо того схватили его самого: стальные пальцы вцепились в него и вздернули вверх, словно он был соломенной куклой, сомкнулись на одной его ноге и перевязи на спине, после чего гигантские руки распрямились, поднимая его над алтарем. За ним по пятам бежали другие, готовые схватить человека-обезьяну и сдернуть вниз, а за алтарем стоял Лу-дон, который уже сделал шаг в его сторону, выдернув нож.

Нельзя было терять ни секунды, да и не в привычках человека-обезьяны было растрачивать драгоценные мгновения на принятие решений. Прежде чем Лу-дон или кто-то еще успел догадаться, что на уме у приговоренного, Тарзан со всей силы метнул визжавшего жреца в голову его начальника, затем – и эти два действия слились в одно, насколько быстро он двигался, – он запрыгнул на алтарь, а оттуда – на верх храмовой стены. Встав там понадежнее, он обернулся и поглядел на тех, кто остался внизу. Мгновение он постоял в тишине, после чего заговорил.

– Кто посмеет поверить, – воскликнул он, – что Джэд-бен-Ото отречется от собственного сына? – И он скрылся из виду на другой стороне стены.

По меньшей мере двое из оставшихся в храме невольно вздрогнули от восторга, когда маневр человека-обезьяны удался, и один из них даже открыто улыбнулся. Это был Джэ-дон, а еще Пэн-эт-ли.

Мозги жреца, которого Тарзан швырнул в голову Лу-дона, разлетелись, когда он ударился о стену храма, тогда как сам верховный жрец отделался всего лишь несколькими синяками из-за падения на жесткий пол. Проворно вскочив на ноги, он со страхом огляделся по сторонам, испуганный и вконец озадаченный, поскольку не видел бегства человека-обезьяны.

– Схватить его! – надрывался он. – Схватить богохульника! – Он так и озирался в поисках своей жертвы, с таким нелепым озадаченным выражением на лице, что многим воинам пришлось прикрывать усмешку ладонями.

Рядовые жрецы метались вокруг как бешеные, требуя, чтобы воины преследовали беглеца, однако же те меланхолично дожидались приказа своего царя и верховного жреца. Ко-тэн, втайне довольный конфузом Лу-дона, ждал, пока этот достойный член общества даст необходимые указания, что тот и сделал, когда один из его помощников взволнованно объяснил, как именно сбежал Тарзан.

Тут же были отданы все нужные приказы, жрецы и солдаты покинули храм, преследуя человека-обезьяну. Его прощальные слова, донесшиеся до них с вершины храма, не особенно впечатлили большинство из них, раз уж его притязания были опровергнуты Лу-доном, но в глубине души воины восхищались храбрецом, и многие испытывали то же нечестивое наслаждение, которое испытал их правитель при виде унижения Лу-дона.

Тщательные поиски на территории храма не помогли обнаружить следов беглеца. Тайный проход в подземные помещения, о котором знали только жрецы, был осмотрен ими, пока воины рассыпались по всему дворцу и землям за пределами храма. Быстроногих гонцов отправили в город сообщить народу, что все должны искать Тарзана Грозного. История его самозванства и его побега, рассказы рабов ваз-донов о его подвигах уже скоро расползлись по всему городу Э-луру, обрастая по пути красочными подробности, и потому меньше чем через час женщины и дети уже прятались за зарешеченными дверями, пока воины опасливо крались по улицам, ожидая в любой момент, что на них набросится безжалостный демон, который без оружия выиграл битву с гигантскими грифами, а в свободное время развлекается, разрывая сильных мужчин на клочки, конечность за конечностью.