Лу-дон снова побледнел.

– Это богохульство! – возопил он. – Бесчисленные века жрецы Великого Бога каждый вечер приносили жизнь в дар духу Джэд-бен-Ото, когда он уходит за западный горизонт, возвращаясь к своему обладателю, и никогда еще Великий Бог не выказывал неудовольствия!

– Замолчи! – приказал Тарзан. – Лишь слепота ваших жрецов не позволяла вам понять послания своего бога. Ваши воины гибли под ножами и дубинками ваз-донов; ваших охотников забирали джэ и джэто; ни дня не проходило, чтобы вы не наблюдали гибель нескольких или многих в селениях хо-донов, и смерть одного из тех, кто умирал, была той платой, которую Джэд-бен-Ото взымал за тех, кого вы лишали жизни на восточном алтаре. Как еще он должен был выказывать неудовольствие, глупый жрец?

Лу-дон молчал. Внутри него разгорался великий конфликт между страхом, что этот наглец действительно может оказаться сыном бога, и надеждой, что все-таки нет, но в итоге страх победил, и он склонил голову.

– Сын Джэд-бен-Ото сказал свое слово, – произнес он и обернулся к одному из жрецов ниже рангом. – Уберите решетки и верните этих людей туда, откуда их взяли.

Жрец выполнил приказ, решетку опустили, и пленники, теперь в полной мере осознавшие чудо, спасшее их, толпой кинулись вперед и упали на колени перед Тарзаном, произнося слова благодарности.

Ко-тэн был потрясен почти так же, как и верховный жрец, столь беспощадным уничтожением вековых религиозных традиций.

– Но что же, – воскликнул он, – мы можем сделать, чтобы порадовать Джэд-бен-Ото? – И он устремил на человека-обезьяну полный недоумения взгляд.

– Если хотите порадовать своего бога, – ответил Тарзан, – принесите на свои алтари пищу и одежду, какие больше всего нравятся жителям города. Джэд-бен-Ото благословит эти подношения, и тогда вы сможете раздать их тем горожанам, которые нуждаются больше остальных. Ваши кладовые набиты подобными подношениями, как я недавно видел собственными глазами, остальные дары принесут, когда жрецы объяснят людям, что именно так они смогут добиться расположения своего бога. – Тарзан повернулся и жестом дал понять, что желает покинуть храм.

Когда вся процессия выходила из пределов, предназначенных для поклонения божеству, человек-обезьяна заметил небольшое, но богато украшенное здание, возведенное отдельно от остальных, как будто высеченное внутри небольшой скалы из известняка, стоявшей чуть в стороне. Оглядывая постройку заинтересованным взглядом, он заметил, что дверь и окна там забраны решетками.

– Для чего предназначено это здание? – спросил он Лу-дона. – Кого вы там держите?

– Это пустяки, – как-то нервно ответил верховный жрец, – никого там нет. Там пусто. Когда-то мы использовали его, но это было много лет назад. – И он двинулся к воротам, ведущим обратно во дворец. Здесь он остановился вместе с остальными жрецами, пока Тарзан с Ко-тэном и солдатами выходили из освященных пределов храма.

Единственный вопрос, который хотел задать Тарзан, он опасался задать, понимая сомнения в его божественном происхождении, живущие в сердцах многих, однако же он твердо решил, что еще до наступления ночи задаст этот вопрос Ко-тэну, прямо или косвенно: нет ли здесь или не побывала ли здесь недавно, в городе Э-луре, женщина одного с ним вида.

Когда в пиршественном зале дворца Ко-тэна был накрыт стол для ужина, в котором задействовали часть армии черных рабов, на чьи плечи была взвалена самая тяжелая и неприятная работа в городе, Тарзан заметил, что глаза одного из рабов, в которых явно читается тревожное узнавание, то и дело обращаются на него с того момента, как только он увидел человека-обезьяну в пиршественном зале Ко-тэна. А чуть позже он заметил, как это парень шепчет о чем-то другому рабу, кивая головой в его сторону. Человек-обезьяна не помнил, чтобы когда-либо видел этого ваз-дона раньше, и он недоумевал, чем же вызван такой интерес к его персоне, но уже скоро забыл об этом моменте.

Ко-тэн удивился и внутренне вознегодовал, обнаружив, что его божественный гость вовсе не желает объедаться вкуснейшими блюдами и всего лишь пригубил гнусное пойло, обожаемое хо-донами. Для Тарзана пир был скучным и утомительным делом, поскольку гости так усердно отдавали должное угощениям и выпивке, что у них не оставалось времени для разговоров, и единственными звуками было непрерывное чавканье, из-за которого, заодно с их застольными манерами, Тарзан вспомнил свой единственный визит на знаменитую беркширскую свиноферму его светлости герцога Вестминстерского в Вудхаусе, графство Честер.

Один за другим гости поддавались отупляющему воздействию алкоголя, и в результате чавканье сменилось храпом, и уже скоро Тарзан с рабами остались единственными бодрствующими существами в пиршественном зале.

Человек-обезьяна, поднявшись, повернулся к высокому чернокожему, стоявшему за его спиной.

– Я желаю спать, – сказал он, – покажи мне мои покои.

Когда высокий раб повел его из зала, тот раб, который так оживился при виде его в начале вечера, снова заговорил с одним из своих товарищей. Последний бросил слегка испуганный взгляд вслед уходившему человеку-обезьяне.

– Если ты прав, – сказал он, – то нас наградят, вернув нам свободу, но если ты ошибаешься, о Джэд-бен-Ото, что с нами будет?

– Но я же не ошибаюсь! – воскликнул его собеседник.

– В таком случае есть только один человек, к которому стоит обратиться, потому что я слышал, он был весьма недоволен, когда этого Дор-уль-Ото привели в храм, где так называемый сын Джэд-бен-Ото сделал все, чтобы тот испугался и возненавидел его. Я говорю о Лу-доне, верховном жреце.

– Ты его знаешь? – спросил другой раб.

– Я когда-то работал в храме, – ответил его товарищ.

– Тогда иди к нему немедленно и все расскажи, только пусть сперва твердо пообещает отпустить нас на свободу.

И вот чернокожий ваз-дон вошел в ворота храма и сказал, что хочет видеть Лу-дона, верховного жреца, по чрезвычайно важному вопросу, и, хотя час был поздний, Лу-дон принял его, и когда он услышал историю раба, то пообещал ему и его товарищу не только свободу, но и множество даров, если они смогут доказать справедливость своих утверждений.

И пока раб говорил с верховным жрецом в храме Э-лура, какой-то человек огибал отрог Пастар-уль-веда, и лунный свет играл на блестящем дуле винтовки «Энфилд», болтавшейся за голой спиной, и медные патроны сияли отраженным светом, рассыпая крохотные лучи из патронных лент на широких плечах и узкой талии этого человека.

Раб привел Тарзана в комнату с видом на голубое озеро, где оказалась кровать, похожая на те, которые он видел в селениях ваз-донов, всего лишь каменное возвышение, застеленное множеством меховых шкур. Он лег спать, и вопрос, который ему так хотелось задать, остался незаданным и без ответа.

С приближением нового дня он проснулся и прошелся по дворцу и территориям вокруг него, пока не появились другие обитатели дворца, не считая рабов, – по крайней мере, поначалу он никого не встретил, хотя успел дойти до некого обнесенного стеной места, находившегося почти в центре ограниченных собственной стеной дворцовых земель, которое вызывало его острый интерес с того момента, как он твердо решил исследовать здесь все углы и закоулки.

Это огороженное место, для чего бы оно ни предназначалось, явно не имело ни дверей, ни окон, впрочем, и крыши у него тоже не было, судя по колыхавшимся ветвям дерева, торчавшего над стеной рядом с Тарзаном. Не найдя иных входов туда, человек-обезьяна размотал свой аркан и забросил на ветку дерева, нависавшего над стеной, и уже скоро с обезьяньей легкостью поднялся туда.

Здесь он обнаружил, что стена огораживает сад, где буйно разрослись деревья, кусты и цветы. Не задерживаясь, чтобы выяснить, есть ли в саду хо-доны, ваз-доны или дикие звери или же нет никого, Тарзан легко спрыгнул на лужайку за стеной и, не тратя времени даром, принялся внимательно исследовать это место.

Его любопытство подогревал тот очевидный факт, что пускают сюда не всех, даже из тех, кто имеет право свободно ходить по другим частям дворца, и потому Тарзану особенно не терпелось исследовать это место, примечательное не только природными красотами, но и отсутствием смертных: он счел, что все это дает надежду найти здесь того, кого он так давно и с таким трудом ищет.

В саду имелись крошечные искусственные ручейки и небольшие озера, обсаженные кустами, как будто бы сотворенные умелой рукой мастера-садовода, настолько точно они передавали красоту и формы природы, только в миниатюре.

Внутренняя поверхность стены была стилизована под белые утесы Пол-уль-дона, и ее даже время от времени прорезывали заполненные зеленью крошечные ущелья.

Преисполнившись восхищением и изумляясь каждому новому сюрпризу, Тарзан медленно двигался по периметру сада, и двигался, по своему обыкновению, беззвучно. Проходя через миниатюрный лес, он сразу же натолкнулся на небольшую цветочную поляну, и в тот же миг перед ним предстала первая женщина хо-донов, увиденная во дворце. Юная, прекрасная женщина стояла посреди открытого пространства, поглаживая по головке птицу, которую она одной рукой прижимала к своему золотому нагруднику. Человек-обезьяна видел ее в профиль, и она, по стандартам любых земель, считалась бы более чем хорошенькой.

На траве у ее ног, спиной к нему, сидела рабыня из ваз-донов. Понимая, что той, которую он ищет, здесь нет и, как только эти женщины его заметят, поднимется тревога, Тарзан шагнул назад, чтобы спрятаться в листве, но не успел он это сделать, как девушка хо-донов быстро повернулась к нему, словно догадавшись о его присутствии благодаря какому-то безымянному чувству, с которым в той или иной степени знакомы все мы.

Когда она увидела его, в ее глазах отразился только интерес и никакого намека на страх, она не закричала и даже не повысила голос с богатыми интонациями, когда заговорила с ним.

– Кто ты, – спросила она, – что так нахально вошел в Запретный Сад?

При звуке голоса своей хозяйки девушка-рабыня быстро обернулась, вставая на ноги.

– Тарзан-джэд-гуру! – воскликнула она с изумлением и облегчением.

– Ты его знаешь? – воскликнула в свою очередь ее хозяйка, оборачиваясь к рабыне и давая Тарзану возможность прижать палец к губам в предостерегающем жесте, чтобы Пэн-эт-ли не выдавала его, – то, что перед ним стояла именно Пэн-эт-ли, удивило его не меньше, чем удивило ее его появление.

Пэн-эт-ли, от которой хозяйка требовала ответа, а Тарзан в то же время просил о молчании, на мгновение растерялась, а затем, запинаясь на словах, попыталась решить эту дилемму.

– Мне показалось… – она осеклась, – но нет, я ошиблась, мне показалось, это тот человек, которого я видела раньше в ущелье Кор-уль-гриф.

Девушка хо-донов поглядела сначала на одну, затем на другого с сомнением и вопросительным выражением лица.

– Но ты так мне и не ответил, – продолжила она, – кто ты такой?

– Разве ты не слышала, – ответил вопросом Тарзан, – о госте, который прибыл вчера ко двору вашего правителя?

– Ты хочешь сказать, – воскликнула она, – ты и есть Дор-уль-Ото? – И сомнение, до сих пор отражавшееся в ее глазах, сменилось безоговорочным благоговением.

– Да, я – он, – подтвердил Тарзан. – А ты?

– Я О-ло-э, дочь царя Ко-тэна, – ответила она.

Значит, это и есть О-ло-э, ради любви к которой Тэ-ден предпочел изгнание положению жреца. Тарзан подошел чуть ближе к восхитительной дикарской царевне.

– Дочь Ко-тэна, – произнес он, – Джэд-бен-Ото доволен тобой, и в знак своего расположения он защитил от множества опасностей того, кого ты любишь.

– Не понимаю, – ответила девушка, но румянец, вспыхнувший на щеках, противоречил ее словам. – Бу-лот гостит во дворце Ко-тэна, моего отца. Не знаю, грозит ли ему какая-нибудь опасность. Это с Бу-лотом я помолвлена.

– Но не Бу-лота же ты любишь, – возразил Тарзан.

И снова девушка зарделась румянцем, слегка отвернувшись от него.

– Так, значит, я вызвала неудовольствие Великого Бога? – спросила она.

– Напротив, – сказал Тарзан, – как я только что сказал, он очень доволен, и ради тебя он сохранил жизнь Тэ-дену.

– Джэд-бен-Ото знает все, – прошептала девушка, – и его сын разделяет его великое знание.

– Нет. – Тарзан поспешил поправить ее, поскольку репутация всезнающего могла бы оказаться некстати. – Я знаю только то, что хочет сообщить мне Джэд-бен-Ото.

– Но ответь мне, – продолжала она, – смогу я воссоединиться с Тэ-деном? Наверняка же сын бога знает будущее.

Человек-обезьяна был рад, что оставил себе лазейку.

– О будущем я не ведаю, – заявил он, – знаю лишь то, о чем сообщает мне Джэд-бен-Ото. Но думаю, тебе не стоит бояться будущего, если ты останешься верна Тэ-дену и друзьям Тэ-дена.

– Так ты видел его? – спросила О-ло-э. – Расскажи мне, где он?

– Да, – подтвердил Тарзан, – я его видел. Он был с Ом-этом, гундом Кор-уль-джэ.

– Он пленник ваз-донов? – перебила девушка.

– Не пленник, а почетный гость, – отвечал человек-обезьяна. – Погоди! – воскликнул он, поднимая лицо к небесам. – Не говори ничего. Мой отец, Джэд-бен-Ото, передает мне сообщение.

Обе девушки упали на колени, закрывая лицо руками, пронизанные благоговейным трепетом при мысли о такой ужасающей близости Великого Бога. Уже скоро Тарзан тронул О-ло-э за плечо.

– Встань, – произнес он. – Джэд-бен-Ото сказал свое слово. Он поведал мне, что эта девушка-рабыня из племени Кор-уль-джэ, где гостит сейчас Тэ-ден, и она помолвлена с Ом-этом, вождем. Ее зовут Пэн-эт-ли.

О-ло-э вопросительно поглядела на Пэн-эт-ли. Та кивнула, не в силах понять своим простодушным разумом, не стали ли они с хозяйкой жертвами какой-то невероятной мистификации.

– Все так, как он говорит, – шепотом подтвердила она.

О-ло-э упала на колени и коснулась лбом ног Тарзана.

– Велика честь, какую Джэд-бен-Ото оказал своей бедной слуге! – воскликнула она. – Передай ему мои благодарности за то счастье, какое он даровал О-ло-э.

– Мой отец будет доволен, – сказал Тарзан, – если ты проследишь, чтобы Пэн-эт-ли благополучно вернули в поселение ее племени.

– Какое дело Джэд-бен-Ото до таких, как она? – удивилась О-ло-э несколько высокомерным тоном.

– Бог один, – ответил Тарзан, – и он бог ваз-донов в той же мере, что и хо-донов; птиц и зверей, цветов и всего, что произрастает из земли или под водой. Если Пэн-эт-ли поступает хорошо, она в глазах Джэд-бен-Ото стоит выше, чем дочь Ко-тэна, если та поступает плохо.

Было очевидно, что О-ло-э не вполне понимает такое толкование божественного расположения, слишком уж это противоречило учению жрецов ее народа. Лишь в одном учение Тарзана совпадало с ее верованиями: бог всего один. А в остальном ее всегда учили, что он исключительно бог хо-донов во всех смыслах, разве только Джэд-бен-Ото создал всех остальных существ, но для того, чтобы они служили на пользу народа хо-дон. И вот теперь сын бога заявляет, что в глазах творца она стоит не выше, чем чернокожая прислужница рядом с ней, – это действительно стало ударом по ее гордости, ее тщеславию и ее вере. Но кто станет оспаривать слова Дор-уль-Ото, в особенности когда она только что своими глазами видела, как он общается с богом на небесах?

– Воля Джэд-бен-Ото будет исполнена, – смиренно произнесла О-ло-э, – если то будет в моих силах. Но будет лучше, о Дор-уль-Ото, если ты сообщишь волю своего отца сразу царю.

– В таком случае держи Пэн-эт-ли при себе, – велел Тарзан, – и следи, чтобы с ней не случилось ничего дурного.

О-ло-э поглядела на Пэн-эт-ли с сожалением.

– Ее привели ко мне всего лишь вчера, – сказала она, – и никогда еще у меня не было рабыни, которая нравилась бы мне больше. Я не хочу расставаться с ней.

– Но есть ведь другие, – сказал Таран.

– Да, – согласилась О-ло-э, – другие есть, но Пэн-эт-ли одна.

– Много рабов привели в город? – поинтересовался Тарзан.

– Да, – ответила девушка.

– А много чужаков из других краев? – продолжал он.

Она отрицательно качнула головой.

– Только хо-доны с другой стороны Долины Джэд-бен-Ото, – ответила она, – а они не считаются чужаками.

– Так, значит, я первый пришелец из иных земель, вошедший в ворота Э-лура? – уточнил он.

– Возможно ли, – парировала она, – чтобы сыну Джэд-бен-Ото нужно было расспрашивать такую несчастную невежественную смертную, как О-ло-э?

– Как я уже сказал раньше, – ответил Тарзан, – одному только Джэд-бен-Ото ведомо все.

– Тогда, если бы он хотел, чтобы ты знал, – быстро ответила О-ло-э, – ты бы знал.

Мысленно человек-обезьяна улыбнулся тому, как эта маленькая дикарка побила его в его собственной игре, однако же ее нежелание отвечать уже само по себе было ответом.

– Значит, были недавно другие чужаки? – не отставал он.

– Я не могу сказать то, чего не знаю, – ответила она. – Дворец Ко-тэна вечно полнится слухами, но откуда женщине знать, сколько в них правды, а сколько домыслов?

– Значит, ходили такие слухи? – продолжал Тарзан.

– Это были всего лишь слухи, которые достигли Запретного Сада, – ответила она.

– И в них, может быть, речь шла о женщине иной расы? – Пока он задавал свой вопрос и дожидался ответа, ему казалось, сердце перестало биться, настолько велики были ставки для него.

Девушка замялась, прежде чем ответить, а затем произнесла:

– Нет. Не могу об этом говорить, ведь если это настолько важно, что возбуждает интерес богов, то я уж точно вызову гнев своего отца, если стану рассказывать о таком.

– Именем Джэд-бен-Ото, приказываю тебе говорить, – сказал Тарзан. – Именем Джэд-бен-Ото, в чьих руках судьба Тэ-дена!

Девушка побледнела.

– Смилуйся! – воскликнула она. – Ради спасения Тэ-дена я расскажу тебе все, что знаю.

– Расскажешь что? – спросил суровый голос из кустов у них за спиной. Все трое обернулись и увидели, как из листвы выдвигается Ко-тэн. Сердитая гримаса искажала его царственные черты, однако при виде Тарзана она сменилась выражением изумления, смешанного со страхом. – Дор-уль-Ото! – воскликнул он. – Не знал, что это ты. – И затем, вскинув голову и расправив плечи, он прибавил: – Однако же есть места, куда вход заказан даже сыну Великого Бога, и это, Запретный Сад Ко-тэна, одно из них.

В его словах звучал вызов, но, несмотря на столь смелое выступление, в голосе царя слышались извиняющиеся нотки, означавшие, что в его полном предрассудков разуме пышным цветом цветет страх человека перед Творцом.

– Идем, Дор-уль-Ото, – продолжал он, – не знаю, что успело сообщить тебе это глупое дитя, но все, что ты хочешь знать, тебе расскажет Ко-тэн, царь. О-ло-э, немедленно возвращайся к себе, – и он указал суровым пальцем в противоположный конец сада.

Царевна, в сопровождении Пэн-эт-ли, тут же повернулась и ушла.

– А мы пойдем сюда, – произнес Ко-тэн и повел Тарзана в другую сторону. Рядом с той частью стены, к которой они подошли, Тарзан заметил грот в миниатюрном утесе, внутрь которого и завел его Ко-тэн, оттуда они спустились в тускло освещенный коридор, выводивший в дворцовые покои. При входе в Запретный Сад стояли два стражника, доказывавшие, с какой ревностью охраняются священные покои.

Ко-тэн в молчании повлек Тарзана в свои собственные покои. Просторная приемная перед комнатой, куда вел своего гостя Ко-тэн, была полна вождей и солдат, дожидавшихся приказов своего государя. Когда двое вошли, воины немедленно освободили для них проход в центре, по которому они и двинулись в тишине.

Недалеко от дальней двери, наполовину заслоненной солдатами, стоявшими впереди, дожидался Лу-дон, верховный жрец. Тарзан заметил его, хотя и мельком, однако даже за такое короткое мгновение успел отметить хитрое и злобное выражение жестокой физиономии, не предвещавшее ему, как он интуитивно догадался, ничего хорошего, а затем он вслед за Ко-тэном вошел в смежную комнату, и занавес задернули.

В тот же миг в дверном проеме приемной показалась голова младшего жреца, украшенная жутким головным убором. Его обладатель, замешкавшись на миг, быстро огляделся, а затем, обнаружив того, кого искал, стремительно двинулся к Лу-дону. Они заговорили о чем-то шепотом, пока верховный жрец не подвел итог разговору.

– Немедленно возвращайся в покои царевны, – велел он, – и проследи, чтобы рабыню сразу же привели ко мне в храм.

Младший жрец повернулся и отправился выполнять приказ, и Лу-дон тоже вышел из приемной, направившись под своды храма, где он был хозяин.

Спустя полчаса к Ко-тэну пришел солдат.

– Лу-дон, верховный жрец, требует присутствия Ко-тэна, царя, в храме, – объявил он, – и он желает, чтобы государь пришел один.

Ко-тэн кивнул, давая понять, что услышал приказ, не подчиниться которому не мог даже царь.

– Я скоро вернусь, Дор-уль-Ото, – сказал он Тарзану, – а пока что все мои воины и все рабы к твоим услугам.