Дверной проем, через который он бросил первый взгляд во внутренние покои дворца, был украшен геометрическими резными узорами, которые повторялись и на стенах; впрочем, переходя из одного зала в другой, он обнаружил там заодно фигуры зверей, птиц и людей, занимавшие свое место среди более симметричных элементов стенного декора. Здесь было много каменных сосудов, а также золотых украшений и шкур разных животных, однако он нигде не увидел ни единого куска сотканной материи, и это означало, что по крайней мере в этом отношении народ хо-дон стоит пока на нижней ступени развития, тогда как пропорциональные и симметричные коридоры и залы подтверждали высокий уровень цивилизации.
Путь проходил через несколько залов и длинных коридоров, поднимаясь по меньшей мере по трем лестничным пролетам, и наконец вывел на каменный карниз, тянувшийся вдоль западной стороны здания, откуда открывался вид на голубое озеро. По этому карнизу, или аркаде, Тарзан со своим провожатым прошел еще сотню ярдов, остановившись перед широким входом в следующие покои дворца.
Здесь Тарзан увидел множество воинов в огромном зале, сводчатый потолок которого возносился на добрые пятьдесят футов. И почти все это помещение занимала гигантская пирамида, широкие ступени которой уходили под купол потолка, откуда через множество круглых отверстий лился дневной свет. На ступенях пирамиды, вплоть до самого верха, стояли солдаты, а на вершине восседал крупный, внушительного вида человек, чьи золотые перевязи ярко блестели в свете послеполуденного солнца, луч которого проникал в одно из узеньких отверстий в куполе потолка.
– Ко-тэн! – воскликнул Дэк-лот, обращаясь к сияющей фигуре на вершине пирамиды. – Ко-тэн и воины Пол-уль-дона! Узрите, какую честь оказал нам Джэд-бен-Ото, прислав с посланием своего сына. – И Дэк-лот, отступив в сторону, указал на Тарзана театральным жестом.
Ко-тэн поднялся с места, и каждый воин на ступенях вытянул шею, чтобы получше рассмотреть новоприбывшего. Те, кто стоял с другой стороны пирамиды, столпились перед ней, когда до них донеслись слова старого воина. На большинстве лиц было написано недоверие, однако весьма осторожное недоверие. Куда бы ни повернулось колесо фортуны, они хотели оказаться на правильной стороне. Мгновение все взгляды были устремлены на Тарзана, но затем понемногу стали обращаться к Ко-тэну, поскольку хо-доны старались понять по его поведению, как же вести себя им. Однако Ко-тэн явно столкнулся с тем же затруднением, что и его воины, – это угадывалось даже по его позе, – его охватили нерешительность и сомнения.
Человек-обезьяна стоял с прямой спиной, скрестив руки на широкой груди, и на его красивом лице застыло выражение высокомерной брезгливости, – Дэк-лоту все это казалось признаками нарастающего гнева. Положение становилось напряженным. Дэк-лот беспокойно топтался на месте, бросая опасливые взгляды на Тарзана и умоляющие – на Ко-тэна. Могильная тишина стояла в огромном тронном зале Пол-уль-дона.
Наконец Ко-тэн заговорил.
– Кто заявляет, что он Дор-уль-Ото? – спросил он, бросив грозный взгляд на Дэк-лота.
– Он заявляет! – почти в голос завопил перепуганный придворный.
– И значит, это должно быть правдой? – поинтересовался Ко-тэн.
Возможно ли, что в голосе вождя просквозила ирония? Ото упаси! Дэк-лот искоса поглядел на Тарзана – он надеялся, что в его взгляде читается непоколебимая вера, но преуспел лишь в том, что человек-обезьяна увидел достойный жалости страх.
– О Ко-тэн! – взмолился Дэк-лот. – Твои собственные глаза должны подсказать тебе, что это поистине сын Ото. Взгляни на его божественные пальцы, на его ладони и ступни – они не такие, как наши, а еще он совершенно бесхвост, как и его всемогущий отец.
Ко-тэн, похоже, первый раз обратил внимание на эти факты, и стало ясно, что его скептицизм пошатнулся. И в этот миг совсем юный воин, протолкнувшийся вперед с другой стороны пирамиды, чтобы получше рассмотреть Тарзана, решился заговорить.
– Ко-тэн! – воскликнул он. – Должно быть, все так, как говорит Дэк-лот, ведь теперь я уверен, что уже видел Дор-уль-Ото. Вчера, когда мы возвращались с пленниками из Кор-уль-лала, мы видели его верхом на огромном грифе. Мы спрятались в лесу, пока он не подъехал слишком близко, но я увидел достаточно, чтобы утверждать наверняка: тот, кто сидел верхом на громадном звере, был не кто иной, как посланник, который стоит сейчас перед тобой.
Похоже, этого свидетельства оказалось вполне достаточно, чтобы убедить большинство воинов, что они поистине видят перед собой божество: это совершенно ясно читалось на их лицах и выражалось во внезапном смущении, когда каждый, съежившись, пытался спрятаться за соседом. И поскольку соседи пытались сделать то же самое, те, кто стоял ближе к человеку-обезьяне, вдруг отхлынули от него, и в результате ступени пирамиды перед ним оказались пустыми до самого верха и до Ко-тэна. Последний, очевидно впечатленный испугом своих подданных, а также и неопровержимыми доказательствами, теперь совершенно переменил тон и манеру поведения, на тот случай, если чужак и впрямь окажется Дор-уль-Ото, но в то же время сохранил внешнее достоинство, если вдруг выяснится, что он принимает у себя самозванца.
– Если ты действительно Дор-уль-Ото, – произнес он, обращаясь к Тарзану, – ты поймешь наши вполне естественные сомнения, поскольку Джэд-бен-Ото не подавал никакого знака, что намерен оказать нам подобную великую честь, да и откуда бы нам знать, что у Великого Бога вообще есть сын? Если ты – это он, весь Пол-уль-дон будет ликовать в твою честь; если же ты не он, быстрым и ужасным будет наказание за такую дерзость. Я, Ко-тэн, царь Пол-уль-дона, сказал свое слово.
– И сказал хорошо, как и полагается царю, – отозвался Тарзан, нарушая долгое молчание, – который страшится и почитает бога своего народа. Очень хорошо, что ты убедился, Дор-уль-Ото ли я, прежде чем выказать мне подобающее почтение. Джэд-бен-Ото поручил мне еще и узнать, достоин ли ты править его народом. И мое первое знакомство с тобой подтверждает, что Джэд-бен-Ото сделал верный выбор, когда вдохнул царственный дух в младенца, которого твоя мать прижимала к груди.
Это заявление, сделанное как будто между прочим, вызвало волнение и тревожные шепотки в теперь уже охваченной благоговением публике. Они как минимум узнали, как делают царей! Решение было принято Джэд-бен-Ото, пока кандидат был еще грудным младенцем! Поразительно! Чудесно! И это божественное создание, рядом с которым они стоят, знает об этом все. Наверняка ведь он даже обсуждает с их богом подобные вопросы ежедневно. Если среди них и имелся какой-нибудь атеист или агностик, теперь таких не осталось, ведь разве они не видят сейчас собственными глазами сына бога?
– Очень хорошо, – продолжал человек-обезьяна, – что ты проверил, не самозванец ли я. Подойди ближе и убедись, что я не таков, как люди. Однако же не годится, чтобы ты стоял выше сына твоего бога.
Ответом было быстрое шарканье в попытке достичь нижнего уровня тронного зала, и Ко-тэн вдруг оказался прямо за спинами своих солдат, хотя и старался сохранить некоторое величественное достоинство, спускаясь по широким ступеням, за века отполированным босыми ногами до блеска.
– Теперь, – сказал Тарзан, когда царь оказался перед ним, – у тебя не должно остаться сомнений, что я не принадлежу к твоей расе. Ваши жрецы говорили вам, что у Джэд-бен-Ото нет хвоста. Следовательно, бесхвостой должна быть раса богов, произошедших из его чресл. Но довольно уже доказательств! Тебе известна сила Джэд-бен-Ото: как его молнии сверкают на небе, принося смерть по его воле; как дождь льется по его приказу, как произрастают фрукты, ягоды и зерно; и травы, деревья и цветы пробуждаются к жизни по его божественному указанию; ты сам наблюдал рождение и смерть, и те, кто чтит своего бога, чтят его потому, что он управляет всем этим. Так как же в таком случае какой-нибудь самозванец смог бы заявить, что он сын всемогущего бога? Это и есть главное доказательство, какого ты требовал: ведь он поразил бы тебя насмерть, если бы ты прогнал меня, но и точно так же он поразил бы насмерть всякого, кто, не имея на то право, претендовал бы на родство с ним.
Подобного рода неопровержимые аргументы должны были их убедить. Подвергнуть сомнению утверждения этого чужака было бы равнозначно тому, чтобы признать нехватку у себя веры во всемогущего Джэд-бен-Ото. Ко-тэн был доволен тем, что принимает у себя божество, однако же недоумевал, как лучше развлечь подобного гостя. Его представления о боге были довольно смутными и неопределенными, хотя его бог, как это бывает у всех примитивных народов, был некой персоной, так же как и его дьяволы и демоны. Джэд-бен-Ото доставляют удовольствие те же излишества, какие радуют его самого, только у бога не бывает неприятных последствий. И тут его осенило, что Дор-уль-Ото наверняка можно ублажить едой – огромными порциями того, что Ко-тэн сам любит больше всего и от чего сильнее всего страдает назавтра; а есть еще напиток, который женщины хо-донов готовят, заливая зерно соками разных фруктов, добавляя какие-то особые ингредиенты, о которых знают только они сами. Ко-тэн по опыту знал, что одного глотка этого крепкого пойла хватает, чтобы почувствовать себя счастливым и свободным от тревог, а несколько глотков заставляют даже царя вытворять такое и радоваться таким вещам, какие ему бы и в голову не пришло вытворять и им радоваться, если бы не волшебное воздействие этого эликсира, – вот только, к несчастью, наутро приходится расплачиваться тем сильнее, чем больше веселился накануне. Но бог, рассудил Ко-тэн, сможет получить удовольствие так, чтобы потом не трещала голова. Что ж, в данный момент он должен придумать, как оказать бессмертному гостю всяческие почести.
Ничья нога, кроме самого царя, ни разу не ступала на вершину пирамиды в тронном зале Э-лура с незапамятных времен, когда цари Пол-уль-дона только начали править со своего возвышения. Значит, Ко-тэн не сможет оказать чести больше, как предложить Дор-уль-Ото занять место рядом с ним. И потому он пригласил Тарзана подняться на пирамиду и сесть на каменную скамью, венчавшую ее. Когда они достигли последней ступени перед священной вершиной, Ко-тэн собирался шагнуть дальше, чтобы усесться на свой трон, но Тарзан придержал его за руку.
– Никто не вправе сидеть в присутствии богов, – укоризненно произнес он, уверенно выступая вперед и усаживаясь на трон.
Пристыженный Ко-тэн выказал смущение – смущение, которое он побоялся озвучить, чтобы не навлечь на себя гнев царя царей.
– Однако же, – прибавил Тарзан, – бог может оказать честь своему верному слуге, пригласив его сесть рядом. Иди же, Ко-тэн, я окажу тебе эту честь от имени Джэд-бен-Ото.
Человек-обезьяна действовал так, чтобы не просто вызвать у Ко-тэна пронизанное страхом почтение, но и сделать это, не превратив его в своего тайного врага, поскольку он понятия не имел, насколько сильны религиозные верования хо-донов, ведь с того раза, когда он предотвратил ссору Тэ-дена и Ом-эта из-за религиозных противоречий, эта тема находилась в их компании под полным запретом. И потому он быстро заметил, с какой неприкрытой, пусть и бессловесной, обидой Ко-тэн воспринял мысль, что придется уступить гостю свой трон целиком. Впрочем, в целом эффект получился что надо, Тарзан видел это по вновь усилившемуся благоговению на лицах солдат.
По требованию Тарзана царь продолжил заниматься своими делами, которые были прерваны его появлением. Они состояли по большей части из улаживания споров между воинами. Был здесь один, стоявший на ступеньке прямо под троном, куда, как узнал Тарзан, допускались самые высокопоставленные вожди союзных племен, входивших в царство Ко-тэна. Тот, который привлек внимание Тарзана, был лихой воин могучего телосложения и с тяжелыми, какими-то львиными чертами лица. Он обратился к Ко-тэну с вопросом старым как мир, который не лишится своей важности до тех пор, пока только существует человек. Речь шла о споре из-за границ с одним из его соседей.
Само по себе дело не особенно заинтересовало Тарзана, зато на него произвела впечатление внешность истца, и, когда Ко-тэн назвал его Джэ-доном, интерес человека-обезьяны тут же возрос, потому что Джэ-дон был отцом Тэ-дена. То, что он сможет извлечь из этого знания какую-нибудь пользу, казалось весьма сомнительным, ведь не мог же он рассказать Джэ-дону о дружбе с его сыном, не признав лживость своих родственных связей с божеством.
Когда с аудиенциями было покончено, Ко-тэн предположил, что сын Джэд-бен-Ото, возможно, желает посетить храм, где отправляются религиозные обряды во славу Великого Бога. И царь лично повел человека-обезьяну в сопровождении своих воинов по коридорам дворца к самому северному строению дворцового квартала.
Храм на самом деле являлся частью дворца и сильно напоминал его архитектурой. Здесь было несколько церемониальных площадок разных размеров, о назначении которых Тарзан мог только догадываться. Все площадки были овальной формы, вытянуты с востока на запад, и на каждой располагалось по алтарю с западного и восточного конца. Каждая была вырублена на вершине небольшого холма и лишена какой-либо крыши. Все западные алтари представляли собой монолитный каменный блок, наверху которого было выдолблено вытянутое углубление. У тех, что находились на востоке, таких же каменных блоков, поверхность была ровной, и эти последние, в отличие от камней на противоположной стороне, были заляпаны или же выкрашены чем-то красно-коричневым, впрочем, Тарзану не было нужды рассматривать их, чтобы узнать то, о чем ему уже рассказали чуткие ноздри, – коричневые пятна были пятнами крови умерших и умиравших людей.
Под этими храмовыми дворами располагались комнаты и коридоры, уходившие куда-то в недра холма, тусклые, мрачные проходы, которые Тарзан увидел лишь мельком, пока его вели из комнаты в комнату, показывая храм. Ко-тэн отправил вперед гонца с сообщением о грядущем визите сына Джэд-бен-Ото, и в результате во время осмотра храма их сопровождала изрядная процессия из жрецов, чьей отличительной профессиональной чертой, по-видимому, были нелепые головные уборы: у некоторых жуткие маски, вырезанные из дерева, которые полностью скрывали лица своих обладателей, у других даже головы диких зверей, хитроумно прилаженные поверх человеческих. Один только верховный жрец был без головного убора. Это был старик с близко посаженными хитрыми глазами и жестоким тонкогубым ртом.
При первом же взгляде на него Тарзан понял, что его придумка в большой опасности, поскольку ему было ясно: этот человек настроен враждебно к нему со всеми его притязаниями, и, кроме того, из всех обитателей Пол-уль-дона, несомненно, только верховный жрец и знаком с подлинной природой Джэн-бен-Ото, следовательно, он будет с особым подозрением смотреть на того, кто называет себя сыном славного бога.
Но какие бы подозрения ни одолевали умудренного опытом жреца, Лу-дон, верховный жрец Э-лура, не стал открыто оспаривать право Тарзана именоваться Дор-уль-Ото, возможно, его удерживали те же сомнения, которые изначально удерживали Ко-тэна и его воинов, – сомнения, живущие даже в глубине души богохульников и основанные на страхе, что вдруг бог все-таки существует. И потому, по крайней мере пока, Лу-дон не рисковал. Но Тарзан все равно знал, так же верно, как если бы этот человек высказал свои потаенные мысли вслух, что про себя верховный жрец решил вывести самозванца на чистую воду.
При входе в храм Ко-тэн уступил Лу-дону право сопровождать гостя, и теперь жрец вел Тарзана по тем частям храма, которые хотел ему показать. Он продемонстрировал ему просторное помещение, в котором хранились подношения верующих, дары варварских вождей Пол-уль-дона и их соратников. Эти пожертвования варьировались по ценности от сушеных фруктов до массивных сосудов из кованого золота; и в главном, самом большом хранилище, и в прилегающих к нему комнатах и коридорах были собраны такие богатства, что изумили даже хозяина тайных сокровищниц Опара.
По храму ходили там и сям стройные чернокожие рабы из ваз-донов, добыча, привезенная хо-донами из набегов на поселения менее цивилизованных соседей. Вход в один тускло освещенный коридор был перегорожен, и Тарзан увидел за решеткой порядочную компанию питекантропов разных возрастов и обоих полов, хо-донов и ваз-донов вместе, большинство из которых сидели на корточках на каменном полу, охваченные глубоким унынием, хотя некоторые метались из стороны в сторону, и на их лицах читалось отчаяние и полная безнадежность.
– Кто такие эти несчастные, запертые здесь? – спросил Тарзан у Лу-дона. Это был первый вопрос, который он задал верховному жрецу с того момента, как вошел в храм, и он тут же пожалел, что спросил, потому что Лу-дон обратил к нему лицо, на котором было написано плохо скрываемое подозрение.
– Кому знать это лучше, как не сыну Джэд-бен-Ото? – парировал он.
– На вопросы Дор-уль-Ото небезопасно отвечать другими вопросами, – ровно проговорил человек-обезьяна, – и, может быть, Лу-дону, верховному жрецу, будет интересно узнать, что кровь лжежреца на алтаре его храма вовсе не покажется оскорбительной взору Джэд-бен-Ото.
Лу-дон побледнел, отвечая на вопрос Тарзана:
– Это подношения, чья кровь должна освежить восточные алтари, когда солнце вернется к твоему отцу в конце дня.
– А кто сказал тебе, – продолжал Тарзан, – что Джэд-бен-Ото радуется, когда его народ истребляют на его алтарях? Что, если ты ошибаешься?
– Тогда бесчисленные тысячи умерли напрасно, – ответил Лу-дон.
Ко-тэн, вместе со стоявшими вокруг воинами и жрецами, внимательно прислушивался к беседе. Некоторые из несчастных жертв в загоне услышали и поднялись, прижимаясь к решетке, за которую перед закатом уводили кого-нибудь из них, чтобы он уже никогда не вернулся.
– Освободите их! – крикнул Тарзан, махнув рукой на заточенных жертв жестокого суеверия. – Ибо я говорю вам от имени Джэд-бен-Ото, что вы заблуждаетесь.