Когда шипящая рептилия набросилась на удивительного пловца в центре трясины у границ Пол-уль-дона, человеку показалось, что его напряженному и полному опасностей пути действительно приходит безрезультатный конец. И еще показалось, что тыкать жалким ножичком в это пугающее создание также безрезультатно. Если бы нападение произошло на суше, он мог бы в качестве последней меры использовать «Энфилд», хотя он так далеко забрался в эти насыщенные водой и преисполненные опасностей земли, ни разу не прибегнув к винтовке в многочисленных происшествиях, когда его жизнь снова и снова повисала на волоске при встрече с дикими обитателями джунглей и степи. Неизвестно, для чего он так берег свои драгоценные патроны, но он явно ценил их выше собственной жизни, раз до сих пор не потратил ни одного; ну а теперь он был лишен права выбора, поскольку никак невозможно снять винтовку с плеча, зарядить и выстрелить с необходимой быстротой, пока плывешь.

Хотя шансы его на выживание казались сомнительными и надежды не было почти никакой, он все равно не собирался сдаваться без борьбы. Вместо того он выхватил клинок, дожидаясь приближавшуюся рептилию. Это существо не походило ни на одно, виденное им до сих пор, хотя, если подумать, оно некоторыми своими чертами больше всего напоминало крокодила, а с крокодилами он был знаком.

Когда этот наводящий ужас потомок неведомого вымершего предка набросился на него с разинутой пастью, человек быстро и отчетливо осознал, насколько тщетными будут его попытки выдержать бешеный натиск или пытаться проткнуть бронированную шкуру маленьким ножом. Зверь придвинулся почти вплотную к нему, и какой бы способ защиты он ни избрал, применять его требовалось незамедлительно. Казалось, что существует лишь одна альтернатива сиюминутной смерти, к ней он и прибегнул в тот самый миг, когда рептилия нависла прямо над ним.

С живостью морского котика он нырнул головой вперед под надвигавшееся тело и в тот же миг, перевернувшись на спину, погрузил свой нож в мягкое, прохладное, скользкое брюхо, пока рептилия по инерции продолжала двигаться вперед; после этого он, делая мощные гребки, проплыл под водой дюжину ярдов, прежде чем вынырнуть. Обернувшись, он увидел, что раненый монстр бешено бьется от боли и ярости на поверхности воды у него за спиной. И то, что это предсмертная агония, следовало из простого факта: чудовище даже не пыталось преследовать обидчика; и вот так, под пронзительные крики умирающего монстра, человек наконец добрался до дальнего края открытой воды, чтобы совершить еще один почти сверхъестественный рывок, пересекая последнюю полосу липкой грязи, отделявшую его от твердой почвы Пол-уль-дона.

Добрые два часа ушли на то, чтобы вытянуть уже уставшее тело из клейкой, вонючей грязи, но наконец, перепачканный и изможденный, он вывалился на мягкую травку на берегу. В сотне ярдов от него протекал поток, рождавшийся в высоких горах и исчезавший в болоте, и после короткого отдыха он дошел до него и смыл грязь и слизь со своего оружия, снаряжения и набедренной повязки. Следующий час он провел под лучами жаркого солнца, вытирая свою винтовку сухой травой – единственным, что имелось под рукой, тщательно начищая и промасливая. Наступил уже полдень, прежде чем он удостоверился, что его драгоценное оружие на пострадало и защищено от грязи и сырости, тогда он поднялся и отправился искать след, по которому пришел с другой стороны болота.

Отыщет ли он снова этот след, приведший его к краю трясины и теряющийся здесь, едва заметный даже для его натренированных органов чувств? Если он больше не найдет его по эту сторону почти непреодолимой преграды, можно будет признать, что долгое путешествие завершилось крахом. И потому он искал, бродя вдоль кромки стоячей воды, высматривая старые следы, невидимые моему или вашему глазу, даже если бы мы шли по пятам за тем, кто их оставил.

Когда Тарзан направился к грифам, он старался как можно точнее имитировать все жесты и манеру тор-о-дона, однако до самого последнего момента, стоя уже вплотную к одному из громадных зверей, он сознавал, что его жизнь по-прежнему висит на волоске, поскольку зверь не выказывал никаких чувств – ни угрозы, ни чего-либо еще. Он просто стоял, глядя на него холодными глазами рептилии, и тогда Тарзан поднял свой посох и с угрожающим «ви-у!» жестоко долбанул грифа по морде.

Зверюга внезапно щелкнула зубами в его сторону, щелкнула, не коснувшись его, а затем отвернулась сердито, в точности как в тот раз, когда ею командовал тор-о-дон. Обойдя монстра сзади, как это делал косматый первобытный человек, Тарзан взбежал по широкому хвосту и уселся ему на спину, а затем, снова копируя действия тор-о-дона, принялся погонять его заостренным концом посоха, и вот так, погоняя его вперед и задавая направление ударами, сначала по одному боку, потом по другому, он отправился по ущелью в сторону долины.

Поначалу он хотел всего лишь понять, сможет ли успешно справиться с громадными чудовищами, сознавая, что это его единственная надежда благополучно сбежать от грозных тюремщиков. Однако, оказавшись на спине этого титанического скакуна, человек-обезьяна пережил такой неожиданный восторг, что даже вспомнил один день из своего детства, когда первый раз забрался на широкую голову Тантора, слона, и вот тут он, ощущая свое превосходство – а повелителя джунглей хлебом не корми, дай ощутить превосходство, – решил, что эта новообретенная власть над рептилиями может послужить вполне практической цели.

Пэн-эт-ли, рассудил он, теперь уже либо в полной безопасности, либо встретила свою смерть. По крайней мере, он больше ничем не мог ей помочь, тогда как за ущельем Кор-уль-гриф, в тихой зеленой долине, лежал Э-лур, Город Света, который, с того момента, как он увидел его с отрога Пастар-уль-веда, и был его целью и его мечтой.

Он никак не мог предсказать, скрывается ли за его сияющими стенами разгадка тайны исчезновения его подруги, но если она вообще выжила в Пол-уль-доне, то только среди хо-донов, поскольку волосатые чернокожие люди этого затерянного мира пленных не берут. И значит, ему надо попасть в Э-лур, и разве есть лучший способ, чем верхом на этом угрюмом и наводящем жуть существе, перед которым трепещут все расы Пол-уль-дона?

Маленький горный поток, срывавшийся со стены ущелья Кор-уль-гриф, сливался у подножья холмов с другим, который нес воды в ущелье Кор-уль-лал, вместе они образовывали небольшую речку, бежавшую на юго-запад и вливавшуюся в итоге в крупное озеро у города Э-лура, через центр которого она текла дальше. Вдоль реки в сторону Э-лура тянулась старинная тропа, отлично натоптанная бесчисленными поколениями обладателей босых ног и звериных лап, на нее-то Тарзан и направил грифа. Выбираясь из леса, тянувшегося до выхода из ущелья, Тарзан время от времени замечал промельки города, сверкавшего далеко внизу.

Местность, по которой он проезжал, изобиловала природными красотами тропиков. Густая сочная трава доходила до пояса по обеим сторонам тропы, время от времени на пути попадались разреженные участки леса, похожие на парк, а иногда наоборот – буйные джунгли, где деревья арками нависали над тропой, а с ветки на ветку изящными петлями перебирались цепкие лозы.

В некоторые моменты человек-обезьяна с трудом справлялся со своим непокорным скакуном, но в итоге страх перед сравнительно небольшим стрекалом вынуждал зверя повиноваться. Под конец дня, когда они подошли к месту слияния того потока, вдоль которого спускались, и второго, который, по-видимому, стекал со стороны Кор-уль-джэ, человек-обезьяна, выбравшись из очередных зарослей, заметил на другом берегу довольно большой отряд хо-донов. Они тоже сразу заметили его, как и могучее существо, которым он правил. Какой-то момент они стояли с широко раскрытыми от изумления глазами, а затем, отвечая на приказ командира, повернулись и бросились под спасительную сень ближайшего леса.

Человек-обезьяна видел их лишь короткое мгновение, но этого хватило, чтобы заметить среди них ваз-донов, несомненно пленников, захваченных в ходе одного из набегов на деревни ваз-донов, о каких рассказывали ему Тэ-ден и Ом-эт.

При звуке человеческих голосов гриф устрашающе замычал и кинулся в погоню, несмотря на преграждавшую путь реку, однако, непрерывно тыкая его острой палкой и колотя, Тарзан сумел направить зверя обратно на тропу, хотя после тот очень долго сердился и упрямился больше, чем прежде.

Когда солнце опустилось до верхушек холмов на западе, Тарзан понял, что его задумка въехать в Э-лур на спине грифа, скорее всего, обречена на неудачу, поскольку упрямство громадного зверя усиливалось с каждой минутой, несомненно по той причине, что его необъятное брюхо требовало пищи. Человек-обезьяна не знал, привязывают ли тор-о-доны как-нибудь этих зверей на ночь, а потому решил положиться на удачу в надежде отыскать зверя утром.

Теперь у Тарзана возник вопрос, как сложатся их отношения, когда он спешится. Не захочет ли зверь снова сыграть с ним в охотника и добычу или же испугается острой палки и страх возьмет верх над природным инстинктом голодного хищника? Впрочем, Тарзан не мог оставаться верхом на грифе вечно, и поскольку он решил спешиться и пройти это последнее испытание засветло, то пришлось действовать немедленно.

Он не знал, как останавливать зверя, поскольку до сих пор его единственным желанием было погонять его вперед. Однако, поэкспериментировав с посохом, он понял, что способен его остановить, если податься вперед и постучать это существо по клювообразному рылу. Поблизости росли лиственные деревья, на любом из которых человек-обезьяна мог бы найти для себя убежище, но его осенило, что если он сразу же переберется на дерево, то в голове у грифа запечатлеется идея, что тот, кто целый день командовал им, на самом деле его боится, и в итоге Тарзан снова окажется пленником трицератопсов.

Вот потому, когда гриф остановился, Тарзан соскользнул на землю, беззаботно хлопнул существо по боку, словно отпуская его, и спокойно пошел прочь. Из глотки зверя вырвалось низкое ворчанье, и, даже не взглянув на Тарзана, он развернулся и вошел в реку, где стоял и пил довольно долго.

Убедившись, что гриф больше не представляет для него угрозы, человек-обезьяна, сам подстрекаемый голодом, снял с плеча лук, выбрал несколько стрел и осторожно двинулся на поиски ужина, близкое присутствие которого подтвердил ветерок с реки, донесший до него запах.

Спустя десять минут он разжился дичью, снова каким-то местным, пол-уль-донским, видом антилопы, все породы которой Тарзан с детства считал Барой-оленем, потому что в маленькой азбуке, легшей в основу его образования, изображение оленя ближе всего соответствовало антилопе, начиная от громадных оленебыков и заканчивая крошечными пестрыми лесными антилопами из охотничьих угодий его юности.

Отрезав заднюю ногу, он повесил ее на ближайшее дерево, забросив оставшееся на плечо, и пошел обратно к тому месту, где оставил грифа. Громадный зверь как раз выходил из воды, когда Тарзан, заметив это, издал причудливый крик тор-о-дона. Динозавр повернул голову на голос и в тот же миг ответил на призыв своего хозяина негромким ворчаньем. Тарзан дважды повторил клич, прежде чем зверь медленно двинулся к нему, и, когда он был уже в нескольких шагах, Тарзан бросил ему тушу оленя, на которую тот жадно набросился.

– Если что-нибудь и удержит его на расстоянии крика, – задумчиво пробормотал человек-обезьяна, возвращаясь к дереву, где оставил свою порцию добычи, – то только понимание, что я его накормлю.

Впрочем, покончив с ужином и удобно устроившись на ночлег высоко среди колыхавшихся ветвей, он не особенно верил, что назавтра въедет в Э-лур верхом на доисторическом скакуне.

Когда Тарзан проснулся рано утром, он легко соскочил на землю и направился к реке. Сняв с себя оружие и набедренную повязку, он вошел в холодную воду небольшой запруды и после такой освежающей ванны вернулся на дерево, чтобы позавтракать оставшимся куском мяса Бары-оленя, добавив к своей трапезе фрукты и ягоды, которые в изобилии росли вокруг.

Покончив с едой, он снова сошел на землю и, возвысив голос в освоенном причудливом крике, громко позвал грифа на случай, если тот все же вернется, но, хотя он прождал какое-то время, снова и снова повторяя свой призыв, ответа не получил, потому в итоге пришел к выводу, что накануне видел своего огромного скакуна в последний раз.

И он двинулся в сторону Э-лура, понадеявшись на свое знание языка хо-донов, свою немалую физическую силу и природный ум.

Подкрепленный едой и отдыхом, шагая в утренней прохладе по берегу жизнерадостной реки в сторону Э-лура, он был преисполнен восторга. От его товарищей по джунглям его отличало множество черт, помимо физического и ментального превосходства. В немалой степени это отличие коренилось в превосходстве духовном, которое так же сильно влияло на любовь Тарзана к джунглям и его способность воспринимать красоты природы. Обезьян больше интересовали личинки в гниющем бревне, чем все царственное великолепие лесных великанов, качавшихся над ними. Единственная красота, какую был способен оценить Нума, – это великолепие собственной персоны, когда он расхаживает перед своей восхищенной подругой. А вот Тарзан из всех известных ему проявлений созидательной силы природы больше всего ценил красоту.

По мере приближения к городу все внимание Тарзана сосредоточилось на архитектуре далеких строений, вырубленных из белого как мел известняка; когда-то они были просто группой невысоких холмов, похожих на остальные многочисленные холмы, поросшие травой и усеивавшие долину повсеместно. Тэ-ден рассказывал, какими методами пользуются хо-доны в строительстве домов, и этим объяснялись примечательные формы и пропорции их строений, поскольку на протяжении веков, которые, несомненно, требовались для сооружения каждого, они вырезались в известняковых холмах, внешне обретая те архитектурные формы, какие радовали глаз их создателей, но в то же время в общем сохраняя очертания бывших холмов из-за очевидного желания строителей сберечь и силы, и пространство. Выдалбливание жилищ внутри холмов также было продиктовано необходимостью.

Подойдя ближе, Тарзан увидел, что известняк, вынутый в результате работы, был использован для сооружения внешних стен вокруг каждого строения или группы строений, получившихся из общего холма, а позже он узнал, что эти камни использовались еще для заполнения неровных впадин между холмами и прокладки мощеных улиц по всему городу, появившихся не столько из-за реальной необходимости иметь мощеные улицы, сколько из желания найти простой способ избавиться от большого количества каменных обломков.

Люди ходили по городу и по узким выступам и террасам, нарушавшим контуры зданий, что, по-видимому, являлось отличительной чертой архитектуры хо-донов – очевидной уступкой врожденному инстинкту, происхождение которого можно проследить вплоть до их прародителей, обитавших в утесах.

Тарзан не удивлялся, что даже с близкого расстояния он не вызывал ни подозрений, ни любопытства у тех, кто его видел, поскольку, если не подойти к нему вплотную, он мало чем отличался от местных жителей, напоминая их и внешностью в целом, и цветом кожи. У него, разумеется, сложился план действий, и, единожды решив, он уже не колебался, приступив к его осуществлению.

С той же уверенностью, с какой вы могли бы пройтись по главной улице соседнего городка, Тарзан вошел в город хо-донов Э-лур. Первым, кто обнаружил подлог, оказался ребенок, игравший в арке ворот одного из обнесенных стеной зданий.

– Без хвоста! Без хвоста! – прокричал он, запустив в него камнем, а затем он вдруг оцепенел, и глаза его широко раскрылись, когда он ощутил, что существо перед ним отличается от обычного воина хо-дона, лишившегося хвоста. Ойкнув, ребенок повернулся и с криками убежал во двор своего дома.

Тарзан пошел дальше, в полной мере сознавая, что надвигается момент, когда решится судьба его плана. И ждать долго не пришлось, потому что на следующем повороте извилистой улицы он лицом к лицу повстречался с воином хо-доном. Он заметил внезапное удивление в глазах последнего, которое моментально сменилось подозрением, но, прежде чем тот успел заговорить, Тарзан сам обратился к нему.

– Я чужак из иных земель, – сообщил он, – я хочу говорить с Ко-тэном, вашим царем.

Воин отступил на шаг, опуская руку на свой нож.

– Никакие чужаки не входят в ворота Э-лура, – заявил он, – кроме врагов и рабов.

– Я пришел сюда не как раб или враг, – ответил Тарзан. – Я пришел прямо от Джэд-бен-Ото. Смотри! – Он протянул ему ладони, чтобы хо-дон увидел, как сильно они отличаются от его собственных, а затем развернулся спиной, чтобы тот отметил отсутствие хвоста, поскольку именно на этом факте основывался его план, ведь он помнил, как ссорились Тэ-ден и Ом-эт, когда ваз-дон утверждал, что у Джэд-бен-Ото имеется длинный хвост, тогда как хо-дон с неменьшим жаром отстаивал убеждение, что бог бесхвостый.

Глаза воина широко раскрылись, и в них отразилось благоговение, хотя все еще смешанное с подозрением.

– Джэд-бен-Ото! – пробормотал он, а затем: – Это правда, что ты не хо-дон и не ваз-дон, и еще правда, что у Джэд-бен-Ото нет хвоста. Идем, – позвал он. – Я провожу тебя к Ко-тэну, потому что негоже простому воину разбираться с таким делом. Иди за мной. – И, все еще сжимая рукоять своего ножа и напряженно косясь на человека-обезьяну, он повел его по Э-луру.

Город занимал изрядную площадь. Иногда группы домов разделяло приличное расстояние, а потом они снова близко подступали друг к другу. Встречалось множество особенно величественных групп, явно высеченных из самых высоких холмов, которые зачастую поднимались на сотню футов, а то и выше. Пока они шли, им попадалось множество воинов и женщин, все смотрели на чужака с большим интересом, но никто не пытался как-нибудь ему угрожать, когда становилось ясно, что его ведут в царский дворец.

Наконец они дошли до особенно крупного скопления построек, растянутых на большое расстояние, которые выходили западными фасадами на широкое голубое озеро и явно были высечены из одного природного утеса. Эту группу строений окружала стена, выше которой Тарзан здесь еще не видел. Провожатый подвел его к воротам, перед которыми сидело больше дюжины воинов, поднявшихся на ноги и преградивших путь, когда Тарзан с сопровождающими показались из-за поворота дворцовой стены, – к этому моменту за ним тянулось столько любопытных, что стражникам они показались громадной толпой.

Выслушав его провожатого, стражники провели Тарзана во двор, где и оставили дожидаться, пока один из охранников вошел во дворец, явно для того, чтобы оповестить Ко-тэна. Спустя пятнадцать минут появился крупный воин в сопровождении еще нескольких, все они, подходя, рассматривали Тарзана с неприкрытым любопытством.

Глава отряда остановился прямо перед человеком-обезьяной.

– Кто ты такой? – спросил он. – И чего ты хочешь от Ко-тэна, нашего царя?

– Я друг, – ответил человек-обезьяна, – и я пришел из страны Джэд-бен-Ото, чтобы навестить Ко-тэна из Пол-уль-дона.

Похоже, это произвело впечатление на крупного воина и его подчиненных. Тарзан видел, как последние перешептываются между собой.

– Как ты пришел сюда, – не отставал главный, – и чего тебя нужно от Ко-тэна?

Тарзан выпрямился во весь рост.

– Довольно! – воскликнул он. – Куда это годится, чтобы с посланником Джэд-бен-Ото обходились словно с бродячим ваз-доном? Немедленно проводите меня к царю, пока гнев Джэд-бен-Ото не обрушился на вас!

Человек-обезьяна задавался вопросом, как далеко заведет его эта ничем не подкрепленная демонстрация уверенности, и вот теперь с насмешливым интересом ожидал результата. Впрочем, долго ждать не пришлось, потому что почти в тот же миг поведение его собеседника переменилось. Он побледнел, бросил испуганный взгляд на восточный горизонт, после чего протянул к Тарзану правую руку, положив ладонь левой себе на сердце в жесте, означавшем предложение дружбы, общем для всех племен Пол-уль-дона.

Тарзан быстро отступил назад, словно избегая руки, способной его осквернить, и его лицо страшно исказилось от гнева и отвращения.

– Остановись! – взревел он. – Кто смеет касаться неприкосновенного посланника Джэд-бен-Ото? Даже Ко-тэн сможет получить от меня подобное право только как знак особенной милости Джэд-бен-Ото! Поторопись! Я и без того прождал уже слишком долго! Что за прием оказали хо-доны в Э-луре сыну моего отца!

Сначала Тарзан подумывал принять на себя роль самого Джэд-бен-Ото, но потом понял, что будет трудно и довольно скучно вынужденно и без передышки изображать бога, и по мере того, как разработанный им план успешно воплощался, его внезапно осенило, что авторитет сына Джэд-бен-Ото будет куда весомее, чем рядового посланника бога, и в то же время даст ему определенную степень свободы действий, и еще человек-обезьяна рассудил, что от молодого бога не станут ждать, чтобы он держался с достоинством и важностью великого старого бога.

На этот раз его слова произвели действие немедленное и болезненно отразившееся на всех, кто оказался поблизости. Они дружно шарахнулись от него, а тот, который говорил с ним, теперь едва не падал с ног, охваченный неприкрытым ужасом. И его извинения, когда наконец парализовавший его страх позволил ему все же озвучить их, были такими униженными, что человек-обезьяна едва сумел подавить насмешливую улыбку.

– Смилуйся, о Дор-уль-Ото! – взмолился воин. – Прости несчастного старого Дэк-лота. Следуй за мной, я проведу тебя к Ко-тэну, царю, который с трепетом ожидает тебя. Расступитесь, презренные! – крикнул он, расталкивая своих подчиненных по сторонам, чтобы дать дорогу Тарзану.

– Идем! – непререкаемым тоном воскликнул человек-обезьяна. – Веди меня, а все остальные пусть идут следом.

Теперь уже до предела запуганный Дэк-лот сделал так, как ему было велено, и Тарзана из племени обезьян провели во дворец Ко-тэна, царя Пол-уль-дона.