В следующий миг он взглянул на Пэн-эт-ли.

– Сможешь очень быстро пересечь ущелье по деревьям? – спросил он.

– Одна? – уточнила она.

– Нет, – ответил Тарзан.

– Я смогу следовать за тобой, куда ты ни пойдешь, – сказала она тогда.

– Через ущелье и обратно?

– Да.

– Тогда пошли, и в точности выполняй все, что я скажу.

Он устремился по деревьям обратно, быстро, по-обезьяньи повисая по очереди на руках, двигаясь зигзагом, поскольку старался выбирать такие места, где было трудно пройти по земле. Там, где подлесок был особенно густым, где упавшие деревья преграждали путь, – туда он и вел существо под ними; но все без толку. Когда они добрались до другого конца ущелья, гриф по-прежнему был с ними.

– Обратно, – скомандовал Тарзан и, повернувшись, оба устремились в обратный путь по верхнему ярусу доисторического леса ущелья Кор-уль-гриф.

Но результат оказался таким же – нет, не совсем, он получился хуже, потому что еще один гриф присоединился к первому, и теперь двое ждали под тем деревом, где они остановились.

Утес, высоко возносившийся вверх со своими многочисленными зевами пещер, словно манил к себе и насмехался над ними. Он был так близко, и все же разверстая вечность отделяла их от него. Тело тор-о-дона лежало у подножья утеса там, где он упал. Его было хорошо видно двоим, сидевшим на дереве. Один из грифов подошел и обнюхал тело, но не попытался его сожрать. Тарзан внимательно рассмотрел труп еще утром, когда проходил мимо. Он решил, что это представитель либо какого-то очень высокоразвитого вида человекообразных обезьян, либо очень неразвитого вида людей – может быть, что-то вроде первобытного яванского человека, подлинный образчик питекантропа, в отличие от хо-донов и ваз-донов, возможно предшественник их обоих. Пока глаза Тарзана лениво блуждали по сцене внизу, его активный ум прорабатывал детали плана, который позволит Пэн-эт-ли сбежать из ущелья. Его размышления были прерваны странным криком откуда-то снизу.

– Ви-у! Ви-у! – звуки приближались.

Грифы внизу подняли головы и поглядели в ту сторону, откуда доносились крики. Один из них издал утробное ворчанье. Оно не было мычанием и не выражало злости. И «ви-у!» тут же повторилось. Грифы снова заворчали, и в паузах между их голосами повторялось «ви-у!», подходя все ближе.

Тарзан поглядел на Пэн-эт-ли.

– Что это такое? – спросил он.

– Не знаю, – ответила она. – Может, какая-то неведомая птица или очередное жуткое животное, которое обитает в этом страшном месте.

– Ага! – воскликнул Тарзан. – Вот это что. Смотри!

Пэн-эт-ли отчаянно вскрикнула:

– Тор-о-дон!

Существо, ступая с прямой спиной и неся в одной руке палку, приближалось неспешной, неуклюжей походкой. И шло оно прямо к грифам, которые отпрянули в сторону, словно в испуге. Тарзан пристально наблюдал. Тор-о-дон подошел уже почти вплотную к одному из трицератопсов. Тот мотнул головой и сердито щелкнул на него зубами. И тор-о-дон моментально подскочил к нему и принялся колотить громадного зверя по морде своей палкой. К изумлению человека-обезьяны, гриф, который мог бы оставить от относительно хрупкого тор-о-дона мокрое место дюжиной разных способов, съежился, словно побитая собака.

– Ви-у! Ви-у! – проорал тор-о-дон, и гриф медленно подошел к нему. Удар по среднему рогу остановил его. Затем тор-о-дон обошел кругом, забрался по хвосту и, широко раскинув ноги, уселся верхом на громадную спину. – Ви-у! – проорал он снова, подгоняя зверя заостренным концом палки. Гриф тронулся с места.

Тарзан был так поглощен происходившим внизу, что позабыл о всяких планах побега, сознавая, что для них с Пэн-эт-ли на эти короткие мгновения время вернулось на бесчисленные века назад, развернув перед ними страницу далекого, неведомого прошлого. Они смотрели сейчас на первого человека и его примитивное тягловое животное.

Но тут оседланный гриф остановился, поглядел вверх, прямо на них, и замычал. Этого оказалось достаточно. Животное предупредило своего хозяина об их присутствии. И моментально тор-о-дон подогнал зверя ближе к дереву, на котором они сидели, и вскочил на ноги на рогатой спине. Тарзан увидел лицо, больше похожее на звериную морду, огромные клыки, могучие мускулы. Из чресл вот такого произошло человечество – и только от такого оно и могло произойти, ведь только такой был способен уцелеть среди чудовищных опасностей тех времен, в которые он жил.

Тор-о-дон колотил себя в грудь и жутко рычал – страшный, грубый, звероподобный. Тарзан распрямился во весь рост на качавшейся ветке – стройный и прекрасный, словно полубог, идеальный пример того, каким мог бы быть человек, если бы человеческие законы не вмешивались в законы природы.

И вот Настоящее наложило стрелу на тетиву лука и оттянуло далеко назад. А Прошлое, полагавшееся только на грубую силу, пыталось дотянуться и стащить его вниз; однако выпущенная стрела вонзилась глубоко в дикое сердце, и Прошлое кануло обратно в забвение, давно заявившее права на весь его вид.

– Тарзан-джэд-гуру! – пробормотала Пэн-эт-ли, в восхищении невольно нарекая его тем же именем, каким его удостоили воины ее родного племени.

Человек-обезьяна повернулся к ней.

– Пэн-эт-ли, – сказал он, – эти звери могут держать нас на деревьях вечно. Сомневаюсь, что нам удастся бежать вдвоем, но у меня есть план. Ты останься здесь, спрячься в листве, а я побегу в другой конец ущелья у них на виду, буду кричать, чтобы привлечь их внимание. Если они не умнее, чем мне кажется, они последуют за мной. Когда они уйдут, беги к утесу. Подожди меня в пещере, но не дольше, чем до конца дня. Если я не вернусь к завтрашнему рассвету, возвращайся в Кор-уль-джэ самостоятельно. Вот тебе оленины, чтобы покрепиться. – И он отсек одну из задних ног от туши и протянул ей.

– Я не могу тебя бросить, – сказала она просто, – в нашем племени не принято бросать друга и союзника. Ом-эт никогда мне не простит.

– Скажи Ом-эту, я так тебе приказал, – ответил Тарзан.

– Так это приказ? – уточнила она.

– Да! Прощай, Пэн-эт-ли. Поторопись к Ом-эту, ты станешь прекрасной женой для вождя племени Кор-уль-джэ. – Он медленно двинулся по кронам деревьев.

– Прощай, Тарзан-джэд-гуру! – крикнула она ему вслед. – Как же повезло Ом-эту и Пэн-эт-ли, что у них такой друг.

Тарзан, громко вопя, понемногу удалялся, и громадные грифы, привлеченные его голосом, следовали за ним по земле. Его уловка явно удалась, и он был переполнен воодушевлением, уводя мычавших зверей все дальше и дальше от Пэн-эт-ли. Он надеялся, что она воспользуется возможностью, которая позволит ей убежать, и в то же время он беспокоился, сумеет ли она спастись от тех опасностей, которые угрожают ей на пути между Кор-уль-грифом и Кор-уль-джэ. Ведь там были и львы, и тор-о-доны, и недружеское племя из Кор-уль-лала, способные помешать ей, хотя само расстояние до утеса, где жили ее сородичи, было не так уж велико.

Но он понимал, насколько она смелая, сознавал, какими возможностями она обладает, общими для всех первобытных людей, вынужденных день за днем исполнять закон природы, что выживает сильнейший, без помощи многочисленных искусственных средств защиты, какие цивилизация предоставляет породе слабаков.

Несколько раз, пересекая ущелье, Тарзан пытался обмануть своих упорных преследователей, но все без толку. Как бы он ни старался, он никак не мог сбить их со следа, и каждый раз, когда он менял курс, они тоже меняли, не отставая. На кромке леса вдоль юго-восточной оконечности ущелья он попытался найти место, где деревья подступали бы ближе к более-менее преодолимой поверхности скалы, но, хотя он прошел ущелье от края до края, он так и не нашел выхода на свободу. Человек-обезьяна наконец начал подумывать о безнадежности своего положения и в полной мере осознал, почему ущелье Кор-уль-гриф все племена Пол-уль-дона с благоговейным трепетом обходили стороной на протяжении веков.

Приближалась ночь, и хотя Тарзан с самого утра неутомимо искал выход из этого каменного мешка, он был не ближе к свободе, чем в тот момент, когда первый гриф с мычанием набросился на него над телом его добычи; однако с наступлением ночи появилась и новая надежда, поскольку Тарзан был, как и крупные кошачьи, более-менее ночным животным. Да, правда, он не видел в темноте так хорошо, как они, зато этот недостаток с лихвой компенсировался его обонянием и высокоразвитыми прочими органами чувств. Как слепой нащупывает и понимает значки азбуки Брайля подвижными пальцами, так Тарзан читал книгу джунглей ступнями и ладонями, глазами, ушами и носом; все эти органы вносили свою лепту в быстрый и точный перевод текста.

Но снова ему пришлось столкнуться с одной жизненно важной проблемой – он не знал грифов, и, прежде чем ночь прошла, он уже задавался вопросом, неужели эти твари никогда не спят, потому что, куда бы он ни шел, они шли туда же, постоянно преграждая ему путь к свободе. Наконец, перед самым рассветом, он махнул рукой на все попытки и решил отдохнуть на удобной развилке ветвей в безопасности среднего яруса леса.

Солнце снова стояло высоко в небе, когда Тарзан проснулся, отдохнувший и освеженный. Прекрасно сознавая насущную необходимость момента, он даже не попытался выяснить местоположение своих тюремщиков, поскольку любым действием он поставил бы их в известность о своих передвижениях. Вместо того он попытался осторожно и беззвучно раствориться в листве дерева. Однако первое же его движение вызвало утробное мычание снизу.

Одним из многочисленных достижений цивилизации, к которому Тарзан так и не приобщился, была привычка нецензурно браниться, и, может быть, жаль, ведь в нынешних обстоятельствах она, по крайней мере, помогала бы ему спустить пар. Но по сути Тарзан прибегал к физическому эквиваленту словесной брани, и, как только мычание возвестило, что его надеждам снова не суждено сбыться, он быстро повернулся и, увидев под собой морду грифа, сорвал с ближайшей ветки сочный плод и гневно метнул его в рогатое рыло. Снаряд угодил прямо между глаз, вызвав реакцию, удивившую человека-обезьяну: зверь вовсе не встал на дыбы от яростной жажды мести, как ожидал и надеялся Тарзан, вместо того зверь лишь разок сердито щелкнул челюстями на фрукт, отскочивший от его головы, а затем обиженно отвернулся, отойдя на несколько шагов.

При виде этого жеста Тарзан тут же вспомнил сцену из предыдущего дня, когда тор-о-дон бил одного зверя по морде своей палкой, и мгновенно в его хитроумном и дерзновенном разуме возник план выхода из затруднительного положения, заставивший бы побледнеть даже самого отчаянного героя.

У диких созданий нет тяги к азартным играм; повседневная жизнь сама по себе служит им источником волнений, возбуждающих нервные центры. Цивилизованному же человеку, в большой степени защищенному от естественных опасностей бытия, приходится изобретать искусственные стимуляторы в виде карт, игральных костей и рулеток. Впрочем, когда возникает такая необходимость, нет более азартных игроков, чем дикие обитатели джунглей, лесов и холмов, и они так же легко, как вы кидаете костяные кубики на зеленое сукно, готовы играть со смертью, поставив на кон собственную жизнь.

Вот теперь и Тарзан вознамерился сыграть, ставя вроде бы безумные выводы своего проницательного разума против всех доказательств звериного неистовства своих противников, в котором он успел убедиться на личном опыте, – против всех старинных преданий и легенд, передававшихся изустно на протяжении бесчисленных поколений и услышанных им от Пэн-эт-ли.

И все же, работая, чтобы подготовиться к величайшей партии, какая только может выпасть в игре жизни, он улыбался; никаких признаков суеты, или тревоги, или смятения не угадывалось в нем.

Первым делом он выбрал длинную прямую ветку около двух дюймов в диаметре в самой толстой части. Он срезал ее с дерева своим ножом и состругал все боковые веточки и шероховатости, пока не получил в результате шест примерно десяти футов в длину. Затем заострил тонкий конец. Завершив работу к полному своему удовлетворению, он поглядел вниз на трицератопсов.

– Ви-у! – прокричал он.

И моментально звери задрали головы и поглядели на него. Из глотки одного из них вырвалось слабое гортанное ворчанье.

– Ви-у! – повторил Тарзан и швырнул им остатки оленьей туши.

Грифы моментально набросились на мясо, громко мыча, одному из них удалось схватить все и уклониться от другого, но в итоге второй тоже сумел вцепиться, а еще мигом позже они разодрали тушу и с жадностью сожрали. Они снова поглядели на человека-обезьяну и на этот раз увидели, как он спускается на землю.

Один из них двинулся к нему. И снова Тарзан повторил странный крик тор-о-дона. Гриф замер на месте, очевидно озадаченный, пока Тарзан легко соскользнул вниз и подошел к ближайшему зверю, угрожающе подняв свое стрекало и повторив клич первобытного человека.

Отзовутся ли они на его призыв утробным ворчаньем тяглового животного или жутким мычанием людоеда? От ответа на этот вопрос зависела судьба человека-обезьяны.

Пэн-эт-ли напряженно прислушивалась к голосам удалявшихся грифов, пока Тарзан хитроумно уводил их прочь от нее, и, удостоверившись, что они ушли достаточно далеко, чтобы она смогла безопасно убежать, она стремительно спустилась с дерева на землю и понеслась, словно вспугнутый олень, по открытому пространству к подножью утеса, перепрыгнув через тело тор-о-дона, напавшего на нее прошедшей ночью; уже скоро она проворно карабкалась по древним каменным колышкам, вбитым в скалу племенем, покинувшим поселение. При входе в пещеру рядом с той, которую выбрала для себя накануне, она развела костер и приготовила подаренную Тарзаном оленью ногу, а у одного ручейка, стекавшего по отвесной скале, она утолила жажду.

Весь день она ждала, прислушиваясь к отдаленному, а иногда и довольно близкому мычанию грифов, которые преследовали удивительное создание, каким-то чудом появившееся в ее жизни. Она испытывала к нему безоговорочную, едва ли не фанатичную преданность, как и многие другие, кому доводилось свести знакомство с Тарзаном из племени обезьян. Зверь и человек, он привязывал их к себе узами прочнее стальных – тех из них, кто был чист сердцем и смел или же слаб и беспомощен; но никогда среди почитателей Тарзана не было трусов, неблагодарных или негодяев – такие, будь они люди или звери, боялись и ненавидели его.

Для Пэн-эт-ли он был воплощением смелости, благородства и героизма, кроме того, он был другом Ом-эта – другом человека, которого она любила. По любой из этих причин Пэн-эт-ли отдала бы за Тарзана жизнь, ибо так проявляется преданность простодушных детей природы. Это цивилизация учит нас взвешивать, какой будет награда за верность или же за ее противоположность. Верность простых существ спонтанная, не рассудочная, не эгоистичная, такой и была верность Пэн-эт-ли этому тармангани.

И потому она ждала весь день и всю ночь, надеясь, что он вернется и она проводит его обратно к Ом-эту, поскольку знала по опыту, что перед лицом опасности у двоих больше шансов, чем у одного. Но Тарзан-джэд-гуру не пришел, и потому на следующее утро Пэн-эт-ли пустилась в обратный путь в Кор-уль-джэ.

Она сознавала грядущие опасности и все же ожидала их со стоическим спокойствием своей расы. Когда они возникнут перед ней и будут угрожать, тогда хватит времени, чтобы испытать страх, или волнение, или уверенность. Ну а пока нет необходимости растрачивать нервную энергию, предчувствуя их. И потому она шла по своей дикой земле, выказывая не больше тревоги, чем выказали бы вы, отправившись вразвалочку в кафе на углу, чтобы съесть мороженое. Но то ваша жизнь, а то жизнь Пэн-эт-ли, и даже сейчас, когда вы читаете эти строки, Пэн-эт-ли, может быть, сидит на краю ниши при входе в пещеру Ом-эта, пока джэ и джэто ревут в ущелье внизу и на кряже наверху, племя из Кор-уль-лала угрожает с юга, а хо-доны – из Долины Джэд-бен-Ото далеко внизу, потому что Пэн-эт-ли до сих пор живет, и прихорашивается, расчесывая шелковистую угольно-черную шерсть в свете тропической луны, в Пол-уль-доне.

Но в тот день она не дошла до ущелья Кор-уль-джэ, и в следующий, и еще много дней подряд, хотя опасность, помешавшая ей, исходила не от враждебного племени ваз-донов и не от диких зверей.

Она без всяких происшествий добралась до Кор-уль-лала, и после того, как спустилась по скалистой южной стене ущелья, не заметив ни малейших признаков заклятых врагов своего народа, она ощутила возродившуюся уверенность, граничившую с твердой убежденностью, что она благополучно завершит начатое и снова воссоединится со своим народом и своим возлюбленным, которого не видела так много долгих и тоскливых лун.

Она уже почти преодолела ущелье и двигалась предельно осторожно, поскольку, хотя и чувствовала уверенность, не ослабляла бдительности; настороженность – интуитивная черта первобытных людей, нечто такое, от чего нельзя отказаться даже на короткий промежуток времени, если хочешь выжить. Так она вышла на тропу, которая, следуя изгибам ущелья Кор-уль-лал, спускалась с вершины вниз, в широкую и плодородную Долину Джэд-бен-Ото.

И когда она ступила на тропу, по обеим сторонам от нее, из кустов вдоль дороги, поднялись, словно соткавшись прямо из воздуха, человек двадцать рослых, белокожих воинов хо-донов. Словно испуганный олень, Пэн-эт-ли бросила единственный взгляд на эту угрозу своей свободе и моментально рванулась к кустам, пытаясь спастись; однако воины были уже слишком близко. Они надвинулись на нее со всех сторон, и тогда, выхватив нож, она крутанулась, как загнанный зверь, и, воспламеняясь от страха и ненависти, превратилась из испуганной лани в разъяренную тигрицу. Они не пытались ее убить, всего лишь подчинить и схватить; по этой самой причине не один воин хо-донов ощутил острое лезвие на своей коже, прежде чем они одолели ее, превзойдя числом. И все равно она боролась, царапалась и кусалась даже после того, как у нее отняли нож, и им пришлось связать ей руки, а еще сунуть ей в зубы палку с привязанными к концам кожаными ремешками, которые затянули у нее на затылке.

Сначала она отказывалась идти, но когда они направились в сторону долины, двое из них схватили ее за волосы и протащили несколько ярдов, тогда она все же передумала и пошла с ними сама, хотя и всячески выказывала свою непокорность, насколько позволяли ей связанные руки и заткнутый рот.

У входа в ущелье Кор-уль-лал к ним присоединилось еще несколько белых воинов, которые гнали перед собой пленных ваз-донов из племени Кор-уль-лал. Оказалось, это поисковый отряд, отправленный из города хо-донов за рабами. Это Пэн-эт-ли поняла, поскольку подобные случаи не были чем-то исключительным. Всю ее жизнь ее родному племени немало везло или же им хватало сил, чтобы благополучно спасаться от подобных набегов, направленных против них, но даже у Пэн-эт-ли имелись друзья и родственники, угнанные в рабство хо-донами, и потому она знала еще кое-что, вселявшее в нее надежду, как, несомненно, и в других пленников, – время от времени жертвам удавалось сбегать из городов безволосых белокожих.

Когда обе части отряда воссоединились, они все вместе вышли в долину, и уже скоро из разговоров их захватчиков Пэн-эт-ли поняла, что ее ведут в Э-лур, Город Света. А в пещере своих предков Ом-эт, вождь Кор-уль-джэ, оплакивал потерю и друга, и той, которая должна была стать его женой.