Пэн-эт-ли спала – тревожным сном, вызванным физическим и нервным истощением и наполненным причудливыми сновидениями. Ей снилось, что она спит под большим деревом на дне ущелья Кор-уль-гриф и к ней подкрадывается один из страшных зверей, а она не может ни открыть глаза, ни пошевелиться. Она силилась закричать, но ни звука не вырывалось изо рта. Она чувствовала, как нечто касается ее шеи, груди, руки, а потом оно подошло ближе и потащило ее к себе. Нечеловеческим усилием воли она заставила себя открыть глаза. Уже через миг она поняла, что все еще спит и наваждение, вызванное сном, вот-вот развеется – такое случалось с ней много раз в прошлом. Однако наваждение не развеивалось. В мутном свете, проникавшем в темную комнату, она увидела перед собой силуэт, ощутила на себе волосатые пальцы и волосатую грудь, к которой ее прижимали. Джэд-бен-Ото! Да никакой это не сон! И тогда она закричала и попыталась вырваться из хватки существа, но ответом на ее крик было лишь гортанное ворчанье, и вторая волосатая рука ухватила ее за волосы на голове. Теперь существо поднялось на задние ноги и поволокло ее из пещеры к нише при входе, залитой лунным светом, и в тот же миг она увидела кого-то, кого приняла за хо-дона, перешагнувшего через бортик ниши.

Зверь, державший ее, тоже увидел и зловеще зарычал, однако нисколько не ослабил хватку, продолжая удерживать ее за волосы. Он присел, словно ожидая нападения, и его рык сделался громче и чаще, пока жуткие звуки не начали уже отдаваться эхом по всему ущелью, заглушая даже утробное мычание животных внизу, чьи громоподобные голоса снова зазвучали, когда из пещеры наверху утеса вдруг послышался непонятный шум. Зверь, державший ее, присел, и тот, который перегораживал ему выход, тоже присел и зарычал – так же страшно, как и первый. Пэн-эт-ли затрепетала. Это был не хо-дон, и хотя она боялась хо-донов, этого незнакомца она боялась еще сильнее, с этой его по-кошачьи напружиненной позой и звериным рычанием. Она пропала – это Пэн-эт-ли понимала. Два зверя будут драться за нее, но кто бы ни победил, она пропала. Может быть, во время схватки, если до нее дойдет дело, она воспользуется возможностью и бросится в Кор-уль-гриф.

В звере, схватившем ее, она теперь узнала тор-о-дона, но вот кто этот второй, она не могла определить, хотя и весьма отчетливо видела его в лунном свете. У него не было хвоста. Она видела его ступни и кисти рук, и это не были ступни и кисти рук народа Пол-уль-дона. Он медленно надвигался на тор-о-дона, сжимая в одной руке блестящий нож. В следующий миг он заговорил, и к ужасу Пэн-эт-ли прибавилось такое же тяжкое оцепенение.

– Пэн-эт-ли, когда он тебя отпустит, – произнесло неведомое создание, – поскольку уже скоро ему придется защищаться, быстро перебеги мне за спину, а потом перейди в пещеру рядом с колышками, по которым ты спускалась сюда с вершины утеса. Будешь наблюдать оттуда. Если он меня победит, у тебя будет время убежать: он такой медлительный; если же я уцелею, я приду к тебе. Я друг Ом-эта и твой друг.

Последние слова немного утишили страхи Пэн-эт-ли; только она ничего не понимала. Откуда это неведомое создание знает ее имя? Откуда он узнал, что она спустилась по колышкам к той первой пещере? Должно быть, он был тут, когда она пришла. Пэн-эт-ли пребывала в недоумении.

– Кто ты такой? – спросила она. – И откуда ты пришел?

– Я Тарзан, – ответил он, – прямо сейчас я пришел от Ом-эта, гунда Кор-уль-джэ, чтобы тебя найти.

Ом-эт, гунд Кор-уль-джэ! Что за безумные слова? Она расспросила бы его подробнее, но теперь он почти вплотную подошел к тор-о-дону, и последний уже визжал и рычал так громко, что полностью заглушал ее слова. А затем он сделал то, о чем говорил странный пришелец, – он выпустил ее волосы, готовясь к нападению. И он напал, и в такой тесноте не было места, чтобы уклониться. Моментально два зверя слились в смертельном объятии, и каждый норовил вцепиться противнику в горло. Пэн-эт-ли наблюдала, не пользуясь возможностью убежать, хотя такая возможность появилась, когда они сошлись в поединке. Она наблюдала и выжидала, поскольку в ее маленьком диком разуме созрело решение довериться странному чужаку, который подобрал ключ к ее сердцу, произнеся три слова: «Я друг Ом-эта!» И потому она ждала, держа наготове нож, чтобы внести свою лепту в победу над тор-о-доном. Она предвидела, что чужак не сможет справиться без помощи, потому что хорошо знала силу похожего на зверя человека, с которым он боролся. Их было не много в Пол-уль-доне, но и этих немногих хватало, чтобы вселять ужас в женщин народов ваз-дон и хо-дон, потому что старые самцы тор-о-дон скитались по горам и долинам Пол-уль-дона между сезонами гона, и горе той женщине, какая окажется у них на пути.

Хвостом тор-о-дон нащупал лодыжку Тарзана и, нащупав, опрокинул его на пол. Оба тяжело рухнули, но человек-обезьяна был настолько проворным, настолько быстро реагировали его мощные мускулы, что даже в падении он перевернул противника, подмяв под себя, и потому упал сверху, и теперь хвост, поставивший ему подножку, пытался нашарить его горло, как до того – хвост Ин-тэна в Кор-уль-лале. Разворачивая своего противника в падении, Тарзан был вынужден выпустить нож, чтобы схватить косматое тело обеими руками, и теперь оружие оказалось за пределами его досягаемости, на самом краю ниши при входе. Обе руки были заняты в какой-то момент, удерживая цепкие пальцы, которые пытались стиснуть его шею и притянуть ближе к страшным клыкам, и теперь еще хвост пытался сжать в смертельном объятии с пугающей настойчивостью и неотвратимостью.

Пэн-эт-ли стояла над ними, затаив дыхание, с кинжалом наготове, только никак не могла улучить момент, чтобы не подвергать опасности Тарзана: поединщики то и дело меняли местоположение. Тарзан чувствовал, что хвост медленно, но уверенно понемногу охватывает его шею, хотя он втянул голову в плечи, пытаясь защитить самые уязвимые места. Похоже, поединок складывался не в его пользу, поскольку громадное животное, с которым он схватился, вполне могло соперничать весом и силой с болгани, гориллой. И, понимая это, Тарзан одним внезапным сверхъестественным усилием раскинул гигантские руки и с быстротой атакующей змеи впился клыками в яремную вену тор-о-дона. И в тот же миг хвост этого существа обвился вокруг его шеи, и тогда началась битва, состоявшая из поворотов и уверток, когда каждый пытался спастись от смертоносной хватки противника, только действиями человека-обезьяны управлял человеческий разум, и потому перекатывавшиеся по полу тела сдвигались в ту сторону, куда хотел Тарзан, – к краю ниши при входе в пещеру.

Душивший Тарзана хвост выдавил воздух из его легких, он сознавал, что рот у него раскрылся в попытке дышать и язык вывалился наружу; теперь разум туманился, перед глазами все плыло; только прежде он достиг своей цели, и быстрая рука метнулась схватить нож, который теперь лежал достаточно близко, после чего два тела опасно задергались на краю пропасти.

Собрав все оставшиеся силы, человек-обезьяна вонзил клинок – раз, другой, третий, – а потом все почернело перед глазами, когда он почувствовал, как переваливается через край ниши, все еще в хватке тор-о-дона.

Тарзану повезло, что Пэн-эт-ли не послушалась его и не убежала, пока он боролся с тор-о-доном, ведь именно этому обстоятельству он обязан жизнью. Находясь рядом с противниками в те короткие моменты, когда битва подходила к ужасающему финалу, она сознавала в полной мере всю опасность положения, в каком оказался Тарзан, и, когда она увидела, как они оба переваливаются через каменный выступ, она схватила человека-обезьяну за лодыжку, в тот же миг шлепнувшись на каменный пол. Мышцы тор-о-дона расслабились с последним ударом ножа Тарзана, и он выпустил человека-обезьяну, скрывшись из виду в пропасти за пределами пещеры.

Пэн-эт-ли с невероятным трудом, но все же удержала ногу своего спасителя, а затем, очень медленно, попыталась затянуть невероятно тяжелое тело в спасительную нишу. Однако это уже оказалось ей не по силам, и она могла лишь крепко держать, надеясь, что какое-нибудь спасительное решение найдется раньше, чем истощатся ее возможности. Она подумала, может быть, после всего случившегося ее защитник уже мертв, но не смогла в это поверить, а если он не мертв, сколько же времени ему потребуется, чтобы прийти в сознание? Если этого не случится в ближайшие секунды, то не случится уже никогда, это она понимала, потому что чувствовала, как немеют от напряжения пальцы и скользят, медленно-медленно, ослабляя хватку. И тут Тарзан все же пришел в сознание. Он понятия не имел, какая сила удерживает его, но ощутил, что, кто бы там ни был, он медленно отпускает его лодыжку. У него почти под самыми руками находилось два колышка, за них он и схватился, когда пальцы Пэн-эт-ли соскользнули с его ноги.

На самом деле он едва не канул в пропасть – только его невероятная сила спасла его. Он перевернулся в воздухе и ощутил под ногами другие колышки. Первым делом он подумал о своем враге. Где он? Дожидается наверху, чтобы прикончить его? Тарзан поднял голову как раз в тот миг, когда над бортиком ниши появилось испуганное лицо Пэн-эт-ли.

– Ты жив? – крикнула она.

– Да, – отозвался Тарзан. – А где тот косматый?

Пэн-эт-ли махнула вниз.

– Там, – сказала она, – мертвый.

– Отлично! – обрадовался человек-обезьяна, забираясь к ней в пещеру. – Ты не ранена? – спросил он.

– Ты появился как раз вовремя, – ответила Пэн-эт-ли, – но кто ты, как узнал, что я здесь, что тебе известно об Ом-эте, откуда ты вообще пришел и почему это ты назвал Ом-эта гундом?

– Тише, тише, – взмолился Тарзан, – все по порядку. С ума сойти, до чего же вы все похожи: самки племени Керчака, английские леди и их сестры из Пол-уль-дона. Наберись терпения, и я попытаюсь рассказать все, что ты хочешь узнать. Нас было пятеро вместе с Ом-этом, когда мы вышли из Кор-уль-джэ искать тебя. На нас напали воины Кор-уль-лала и разделили отряд. Меня взяли в плен, но я сбежал. Я снова натолкнулся на твой след и пошел по нему, добравшись до вершины этого утеса как раз тогда, когда этот волосатый забрался в пещеру, поднявшись снизу. Я только начал спускаться, чтобы изучить след, когда услышал твой крик, – остальное ты знаешь.

– Но ты назвал Ом-эта гундом Кор-уль-джэ, – не отставала она. – А ведь гунд Ес-сэт.

– Ес-сэт мертв, – пояснил человек-обезьяна. – Ом-эт его убил, и теперь гунд Ом-эт. Он вернулся, чтобы найти тебя. Застал Ес-сэта в твоей пещере и убил его.

– Да, – подтвердила девушка, – Ес-сэт пришел в мою пещеру, но я оглушила его своим золотым нагрудником и убежала.

– И за тобой погнался лев, – подхватил Тарзан, – и ты прыгнула с вершины в ущелье Кор-уль-лал, только никак не пойму, почему ты не погибла.

– Ты что, ясновидящий? – воскликнула Пэн-эт-ли. – Откуда ты знаешь, что за мной гнался лев, что я прыгнула с утеса? Тогда почему ты не знаешь, что меня спасла глубокая запруда на реке под скалой?

– Я узнал бы и это тоже, если бы не напали воины Кор-уль-лала, помешав мне и дальше идти по твоему следу. Но теперь я хочу задать тебе вопрос: как вы называете то существо, с которым я только что дрался?

– Это был тор-о-дон, – пояснила она. – Я один раз уже видела такого. Это чудовищные создания, хитрые, как люди, и свирепые, как звери. Поистине, только великий воин может расправиться с тор-о-доном в одиночку. – Она поглядела на него с неприкрытым восхищением.

– Ну а теперь, – подытожил Тарзан, – тебе надо поспать, потому что завтра мы возвращаемся в Кор-уль-джэ и к Ом-эту, а я сомневаюсь, что за последние две ночи тебе удалось как следует отдохнуть.

Пэн-эт-ли, убаюканная ощущением безопасности, мирно проспала до самого утра, а Тарзан устроился на твердом полу ниши перед входом в пещеру.

Солнце стояло высоко, когда Тарзан проснулся; уже два часа оно освещало путь другого героического человека за много миль от него – человека с телосложением бога, который пробирался через страшное болото, грязным крепостным рвом защищавшее Пол-уль-дон от вторжения существ из внешнего мира. То погружаясь в трясину по пояс, то спасаясь от отвратительных рептилий, человек продвигался вперед лишь благодаря геркулесовым усилиям, с трудом отвоевывая каждый дюйм обходного пути, который ему пришлось избрать, нащупывая более-менее надежную опору под ногами. Ближе к середине болота была открытая вода – илистая вода зеленого оттенка. Он наконец добрался до нее после двух с лишним часов таких трудов, от которых человек обычный вымотался бы вконец и уже умер в липкой грязи, и все же он преодолел меньше половины болота. Его загорелое тело было испачкано илом и грязью, илом и грязью была испачкана его обожаемая винтовка «Энфилд», которая еще недавно так ярко блестела в первых лучах восходящего солнца.

Человек постоял мгновение на краю открытой воды, а затем бросился вперед и решительно поплыл. Он плыл, делая длинные, легкие, сильные гребки, рассчитывая не столько на скорость, сколько на выносливость, поскольку это и было прежде всего испытание на выносливость, ведь за открытой водой его ждали еще два с лишним часа изнурительного пути до твердой земли через оставшуюся часть болота. Он был примерно на середине открытой воды и уже поздравлял себя с тем, как легко преодолел эту часть пути, когда из глубин прямо перед ним поднялась жуткая рептилия и, широко разинув пасть, с оглушительным шипением накинулась на него.

Тарзан поднялся и потянулся, выкатив колесом широченную грудь и глубоко вдыхая упоительный утренний воздух. Ясным взором он всматривался в поразительные красоты пейзажа, раскинувшегося перед ним. Прямо под ним лежало ущелье Кор-уль-гриф, утопавшее в густой тенистой зелени мягко покачивавшихся крон деревьев. Для Тарзана оно не было ни мрачным, ни запретным – это ведь джунгли, его обожаемые джунгли. Справа расстилалась панорама нижней части Долины Джэд-бен-Ото с извилистыми речками и голубыми озерами. Ослепительно сверкали белоснежные в солнечном свете, разбросанные тут и там постройки – феодальные крепости мелких вождей народа хо-дон. Э-лура, Города Света, не было видно отсюда, его скрывал утес, внутри которого располагалось заброшенное селение.

Какой-то момент Тарзан предавался духовным наслаждениям, любуясь красотами, какие способен оценить только человеческий разум, но затем Природа заявила свои права, и желудок зверя громко сообщил о том, что он пуст. Тарзан снова окинул взглядом Кор-уль-гриф. Там же джунгли! Неужели здешние джунгли не накормят Тарзана? Человек-обезьяна улыбнулся и начал спускаться в ущелье. Опасно ли там? Разумеется. Кому знать об этом лучше, чем Тарзану? В любых джунглях таится смерть, потому что жизнь и смерть идут рука об руку, и там, где жизнь изобилует, смерть пожинает особо богатый урожай. Никогда Тарзан не встречал в джунглях ни единого существа, с которым не смог бы справиться – иногда одной только грубой силой, иногда сочетанием грубой силы и человеческого хитроумия; вот только Тарзан никогда не встречал грифа.

Он слышал какое-то мычание в ущелье прошлой ночью, когда уже лег спать, и собирался расспросить Пэн-эт-ли поутру, какого рода зверь нарушает покой людей. Спустившись к подножью утеса, он вошел в джунгли, здесь он остановился: его пронзительные глаза и чуткие уши были настороже, чувствительные ноздри улавливали каждое дуновение ветерка, надеясь почуять запах добычи. Он двинулся дальше в чащу, ступая легко и беззвучно, держа наготове лук со стрелами. Нежный утренний бриз дул на него из конца ущелья, туда он и направился. Множество запахов ударяло ему в нос. Некоторые он узнавал без труда, зато другие были весьма странные – запахи зверей и птиц, деревьев, кустов и цветов, с которыми он не был знаком. Он смутно ощущал запах рептилий, который уже научился связывать со странными ночными силуэтами, выступавшими откуда-то из мглы над головой несколько раз с тех пор, как он оказался в Пол-уль-доне.

А затем он вдруг отчетливо уловил сильный и сладкий запах Бары-оленя. Если бы не урчание в животе, Тарзан завопил бы от радости, потому что любил мясо Бары. Человек-обезьяна быстро, но осторожно двинулся вперед. Добыча была где-то рядом, и, приближаясь к ней, охотник беззвучно поднялся на деревья, где снова ощутил слабый запах рептилии, обозначавший присутствие того громадного существа, какого до сих пор он не видел ни разу, если не считать темной тени среди темных ночных теней; впрочем, запах был таким слабым, что любой обитатель джунглей счел бы отделяющее от него расстояние совершенно безопасным.

И вот, ступая беззвучно, Тарзан увидел впереди Бару, который пил воду в том месте, где поток, орошавший Кор-уль-гриф, пересекал открытую поляну. Олень стоял слишком далеко от ближайшего дерева, чтобы рисковать, набрасываясь на него, и потому человеку-обезьяне пришлось положиться на точность и силу первой стрелы, которая должна была свалить оленя на месте, иначе – прощай и олень, и стрела. Правая рука оттянулась далеко назад, и лук, который мы с вами не смогли бы натянуть, легко выгнулся, подчиняясь силе лесного божества. Тетива запела, и Бара, высоко подскочив на месте, рухнул на землю со стрелой прямо в сердце. Тарзан скатился вниз и побежал к добыче, опасаясь, что животное может все же вскочить и убежать; однако Бара был мертв. Когда Тарзан наклонился, чтобы закинуть тушу на плечо, ему в уши ударило оглушительное мычание, как показалось, откуда-то прямо из-под правого локтя; бросив взгляд в ту сторону, он увидел перед собой животное, о возможном существовании которого в каких-нибудь отдаленных уголках нетронутой Земли мечтают палеонтологи, – громадное животное, преисполненное бешеного гнева, которое с ревом неслось на него.

Проснувшись, Пэн-эт-ли поглядела на нишу при входе, высматривая Тарзана. Его там не оказалось. Она вскочила на ноги и ринулась к выходу, посмотрела вниз, на Кор-уль-гриф, догадываясь, что он отправился за пищей, и тут она увидела, как он скрывается в лесу. Ее мгновенно охватила паника. Она понимала, что он чужак в Пол-уль-доне и потому не может сознавать, какие опасности таятся в этом страшном ущелье. Почему же она не закричала ему вслед, чтобы вернуть? Мы с вами так бы и сделали, но только не жители Пол-уль-дона, потому что они знакомы с привычками грифов – они знают, что у них подслеповатые глаза, зато тонкий слух и они всегда приходят на голос человека. Значит, окликнуть Тарзана означало бы навлечь на него несчастье, потому она промолчала. Вместо того, несмотря на все свои страхи, она спустилась в ущелье, чтобы догнать Тарзана и шепотом предостеречь его об опасности. Это был очень смелый поступок, потому что она пересиливала вековой врожденный страх перед теми существами, с которыми могла теперь столкнуться воочию. Люди получают награды и за меньшее.

Пэн-эт-ли, поколения предков которой были охотниками, рассудила, что Тарзан пойдет навстречу ветру, – в той стороне и надо искать его следы, которые она и нашла, совершенно отчетливые, поскольку он и не пытался их скрыть. Она быстро продвигалась по следу, пока не дошла до того места, где Тарзан забрался на деревья. Конечно, она поняла, что случилось, ведь ее народ и сам полжизни проводил на деревьях, вот только здесь она не могла идти по следу, поскольку не обладала настолько развитым обонянием, как он.

Ей оставалось лишь надеяться, что он и дальше шел против ветра. Туда она и отправилась: сердце тяжело колотилось от страха, взгляд метался из стороны в сторону. Она добралась до кромки поляны, когда произошло два события сразу: она увидела, как Тарзан наклонился над убитым оленем, и в тот же миг прямо рядом с ней раздался оглушительный рев. Он напугал ее сверх всякой меры, однако же не парализовал ее. Напротив, он вынудил ее действовать незамедлительно, и в итоге Пэн-эт-ли вскарабкалась по ближайшему дереву на самые высокие ветви, способные выдержать ее вес. Оттуда она посмотрела вниз.

Тарзан с изумлением взирал на существо, предупредившее его о нападении своим мычанием, а оно возвышалось над ним, пугающе чудовищное – чудовищное и восхитительное; впрочем, Тарзана оно не напугало, а лишь разозлило, поскольку он понимал, что сражаться с таким бесполезно, а это значит, что он может лишиться своей добычи, Тарзан же был голоден. Но оставался лишь один способ избежать гибели, и это было бегство – стремительное и незамедлительное. И Тарзан побежал, унося при этом тушу Бары-оленя с собой. Он опережал противника не больше чем на дюжину шагов, с другой стороны, ровно столько и было до ближайшего дерева. Самая большая опасность таилась, как он предполагал, в огромном, башнеподобном росте существа, преследовавшего его, ведь, даже если он добежит до дерева, ему придется забраться как можно выше за невероятно короткий отрезок времени, поскольку, если чувства его не подводят, это животное способно запросто дотянуться и снять его с любой ветки ниже тридцати футов над землей, а может быть, и пятидесяти, если оно встанет на задние ноги.

Тарзана нельзя было упрекнуть в медлительности, и, хотя гриф, несмотря на громадные размеры, был невероятно проворным, с Тарзаном ему было не сравниться, – когда тот забирался на дерево, маленькие обезьянки всегда с завистью наблюдали за прыжками человека-обезьяны. В общем, ревущий гриф в недоумении остановился под деревом, и, хотя он поднимался на дыбы и пытался схватить в ветвях свою добычу, как и предполагал Тарзан, оценивая его возможности, это ему тоже не удалось. Затем, поднявшись еще выше, Тарзан остановился и тут увидел у себя над головой Пэн-эт-ли, которая сидела, глядя широко раскрытыми глазами и дрожа.

– Как ты здесь оказалась? – спросил он.

Она объяснила.

– Так ты прибежала предостеречь меня! – воскликнул он. – Это очень смело и самоотверженно с твоей стороны. Какая досада, что он вот так застал меня врасплох. Это существо находилось с наветренной стороны от меня, а я все равно не почуял его, пока он не напал. Ничего не понимаю.

– Ничего удивительного, – сказала Пэн-эт-ли. – Это одна из особенностей грифа, – говорят, человек никогда не знает о его присутствии, пока он не набросится, настолько тихо он передвигается, несмотря на такие размеры.

– Но я ведь должен был почуять его запах! – в негодовании воскликнул Тарзан.

– Почуять запах? – вырвалось у Пэн-эт-ли. – Почуять?

– Конечно. Как же, по-твоему, я так быстро выследил оленя? И грифа я тоже чувствовал, только очень слабо и на большом расстоянии. – Тарзан внезапно умолк и поглядел вниз, на ревущее животное под ними – ноздри его задрожали, пока он втягивал воздух. – Ага! – воскликнул он. – Понял!

– Что? – спросила Пэн-эт-ли.

– Я обманулся, потому что это существо почти ничем не пахнет, – пояснил человек-обезьяна. – И чувствовал я тот слабый запах, который, без сомнения, пропитал все джунгли из-за долгого присутствия множества этих существ, – такой запах держится очень долго, такой вот слабый. Пэн-эт-ли, ты когда-нибудь слышала о трицератопсах? Нет? Ну, это существо, которое вы зовете грифом, и есть трицератопс, и оно вымерло сотни тысяч лет назад. Я видел его скелет в музее в Лондоне, и еще восстановленную фигуру. Мне всегда казалось, что ученые, проделавшие эту работу, полагались в основном на свое воображение, но теперь я вижу, что ошибался. Это живое существо, конечно, не точная копия той реконструкции, которую я видел, однако так похоже, что узнается без труда, кроме того, не стоит забывать, что за века, прошедшие с тех пор, как вымерли его предки, эволюция внесла много изменений в уцелевшую линию, которая – это очевидно! – сохранилась в Пол-уль-доне.

– Трицератопсы, Лондон, палео… не понимаю, о чем ты говоришь, – возмутилась Пэн-эт-ли.

Тарзан улыбнулся и запустил обломком ветки в морду рассерженного зверя под ними. И мгновенно большой костяной воротник на шее поднялся, и неистовое мычание вырвалось из гигантской глотки. Целых двадцать футов был разворот его плеч, сам он был серо-голубого оттенка, за исключением желтой морды с обведенными таким же серо-голубым цветом глазами, воротник был красный с желтой подкладкой, брюхо белое. Три параллельных ряда костяных выростов вдоль хребта придавали дополнительный колорит: средний был красный, а те, что шли по бокам от него, – желтые. Там, где у древних рогатых динозавров были пальцы с копытами, у грифа росли когти, но три рога, два больших над глазами и средний на носу, никуда не делись за долгие века. Каким бы причудливым и ужасным ни был его внешний вид, Тарзан невольно восхищался могучим динозавром, возвышавшимся под деревом, его семьюдесятью пятью футами длины, столь заметно отличавшими это создание от всех остальных, ведь человек-обезьяна всегда восхищался смелостью и силой. А в одном только массивном хвосте заключалась сила целого слона.

На него смотрели маленькие злобные глазки, костяной клюв открылся, демонстрируя полный набор острых зубов.

– Травоядный! – пробормотал человек-обезьяна. – Твои предки, может, и были травоядными, но не ты. – Затем он обратился к Пэн-эт-ли: – Давай уходить отсюда. В пещере поедим оленины, а потом – назад в Кор-уль-джэ и к Ом-эту.

Девушка задрожала.

– Уходить? – повторила она. – Мы уже никогда никуда не уйдем отсюда.

– Почему это? – удивился Тарзан.

Вместо ответа она указала на грифа.

– Чепуха! – воскликнул человек-обезьяна. – Он же не лазит по деревьям. Мы сможем дойти до утеса по веткам и вернуться в пещеру раньше, чем он поймет, куда мы подевались.

– Ты не знаешь грифа, – угрюмо отозвалась Пэн-эт-ли. – Куда бы мы ни пошли, он пойдет за нами и каждый раз будет стоять наготове под любым деревом, с которого мы захотим спуститься. Он никогда не отстанет от нас.

– При необходимости мы сможем жить на деревьях достаточно долго, – ответил Тарзан, – и когда-нибудь он уйдет.

Девушка покачала головой.

– Никогда, – возразила она. – Кроме того, есть еще тор-о-доны. Они придут и убьют нас, немного съедят сами, а остатки скормят грифам – грифы с тор-о-донами дружат, потому что тор-о-доны делятся с грифами едой.

– Может быть, ты и права, – сказал Тарзан, – но, даже если и так, я не собираюсь ждать здесь, пока кто-то придет и съест часть меня, а остатками накормит животное внизу. Если я не смогу выбраться отсюда целиком, это будет не моя вина. Пойдем, мы хотя бы попытаемся. – И с этими словами он двинулся по верхушкам деревьев, и Пэн-эт-ли пошла за ним следом.

Под ними через заросли вышагивал рогатый динозавр, и, когда они добрались до кромки леса, где начинались пятьдесят ярдов открытого пространства, которые предстояло преодолеть до подножья утеса, он был тут как тут, под деревом, выжидая.

Тарзан с тоской поглядел вниз и поскреб затылок.